Частное правосудие

Главврач психиатрической больницы под таким-то номером уверил Арсения, что никаких побегов за последние полгода не происходило, поведение пациентов не подходило под печать «подозрительно», осенние обострения душевнобольных впервые за последнюю четверть века протекли плавно, предсказуемо и легко как для самих пациентов, так и для медсотрудников.       Короче говоря, самая правдоподобная версия — нулёвка. Выходит, наш маньяк никогда не состоял на учёте и, сука, живёт обычную непримечательную жизнь. Просыпается каждое утро, набивает желудок плотно, топает на работу как ни в чём не бывало, разговаривает с коллегами, пытается флиртовать с красотками, разочаровывается и по ночам идёт творить своё первобытное, жестокое возмездие. Своё частное правосудие.       Из-за угла выпрыгнул мужчина:       — Пиу-пиу, — тихим голосом и наставил пальцы, сложенные по манере пистолета, на Арсения, — ты убит.       — Ошибаешься, я жив, — попытался обойти.       — Я никогда не ошибаюсь. Ты мёртв.       — В таком случае я непременно воскресну. Гляди-ка, дверь в мир живых. Всех благ, — захлопнул перед больным дверь и шустрее зашагал к машине.       Сухая метель. Дряблая, воющая, бьющая толстыми порывами ветра в лицо, в глаза, вбивающая их в череп и вынуждающая заглянуть в себя.       А внутри что, а? Что? Пластилиновая масса из брусничных сосудов, вязкой крови, комков органов и каловых импульсивных порывов, мотивированных Червём. А он, сука такая, ворочается в этом дерьме и подначивает, и подначивает… А как же Антон? Ему же тоже сейчас страшно. В его районе бродит серийник. Кстати, если придерживаться концепции мести родителям, то после пропавшей женщины метка жертвы должна висеть на мужчине.       Арсений выехал степенно с мистической территории душевнобольных на голову и запетлял по улицам, то и дело напарываясь на посты полиции.       Фары светили сквозь сыпавшийся порошок снега, колёса похрустывали на специальной соли, дворники скребли мокрое лобовое стекло — Арсений искал дом. Непримечательный, такой же, как и сотни других, застроенных в пятидесятых: коричневый, восьмиэтажный, перпендикулярный главной дороге; Арсений искал подъезд, с подтёками, с гирляндой и кривой лавочкой, второй то ли с начала, то ли с конца; Арсений искал горбатую фигуру в дутой куртке, спортивные ноги, обтянутые джинсами и плотный капюшон поверх кепки.       Арсений искал Антона, но не помнил его адреса — лишь слабые образы. Гарцевал на стареньком ведре поперёк района вперёд и назад и наконец нашёл похожие дома: пять совершенно одинаковых блеклых построек выстроились рядами и отличались друг от друга совсем мелкими, незаметными обычному прохожему деталями, как близнецы.       Казалось бы, ситуация патовая, однако — боже, каков гений застройщик! — на все грядки кирпичей и облицовки одна остановка. Здорово, что ты, Антон, хреновый водитель, который нынче вынужден пользоваться благами общественного транспорта. Да и часики натикали восемь, сколько примерно тебе добираться от ВУЗа сюда.       Автобусы курсировали бешеным потоком, извергали из себя толпы пассажиров, обитающих на конечной, и фыркали новым кругом. Арсений терпеливо выжидал в машине, не пропускал ни единого жалкого пешехода. Пылкое предвосхищение встречи томительно зудело в печёнках, искрило на пальцах и в горле. Арсений фантазировал, как он фривольно выйдет из автомобиля, как радостно удивится Антон, как распахнёт широко веки и будет долго его разглядывать, пока Арсений не приблизится и не подденет за нос.       Ближе к девяти поток начал редеть, словно волосы на макушке старика: автобусы прибывали реже, наполненность их, сначала похожая на переполненную шпротами консерву, тоже стремительно загрустнела. Бодрящее возбуждение спало, точно цепи, и на его месте материализовались раздражение и нетерпение, оба колючие и саднящие.       Антон вышел из последнего автобуса в полночь. Он был единственным чёрным пятном в освещённым салоне и бельмом среди маргинального, тусклоосвещаемого района. Шёл, вниз оттянув руками карманы куртки, вогнувшись по-воробьиному в плечи, не заметил вылезшего из автомобиля Арсения.       В твоём районе орудует маньяк, а ты не оглядываешься и по ночам один ходишь.       — Жить надоело? — окликнул сбоку.       Антон странно медленно обернулся, словно бы застигнутый в шалости ребёнок. Молча уставился на Арсения. Глаза влажно поблёскивали.       Плакал? Мой хороший, ты плакал?       Арсений шагнул навстречу, протянул руки, чтобы взять Антона за плечи, но тот отступил.       Сука, и нос красный.       — Ну и какая гнида довела тебя? — послушно опустил руки, нащупал торчащие из карманов какие-то древние кожаные перчатки.       — Ты. Твоя жена — сука.       — Подробнее, студент.       Мимо проехала патрульная машина, окрасила лютый снегопад в сине-красный. Антон невыносимо молчал. Било слабыми разрядами тока у солнечного сплетения, Мы редуцировалось, распадалось: с рук отпадали лоскуты кожи, куски мяса, стекал глаз, крошился нижний ряд зубов, на щеке наливалась гнойная шишка. Антон развернулся и ушёл к подъезду.       Блять, ещё б я за ним бегал.       — Эй! Стой, — ускорился за ним, нагнал в подъезде, схватил за рукав.       Антон разгневанно вырвался. На лице переливалась оттенками багряного пенистая злость, а в зрачках, смертельно пепельных, пустых, плескалось горе, какое обыкновенно присуще профессиональным плакальщицам или человеку, пережившему утрату.       — Сначала милуешься с Аннушкой, а потом ко мне приходишь. С ней — в радости, в счастливые семейные моменты, с подарками, вниманием и уважением. А со мной, когда херово, когда все кинули и остался студент-Антошка, который всегда приголубит, чаем напоит и за щеку без вопросов возьмёт. А что? Очень удобно.       — Стой-стой, мой дорогой. Помнится, это ты меня отшивал, когда я заикнулся о том, что мы «партнёры», а?       — Да потому что, блять, партнёры — в бизнесе.       — Хорошо, сам придумывай названия нашим отношениям, ты же филолог. Идём дальше: что тебе сделала моя жена? Ударила, оскорбила, облила кипятком?       Антон скрипнул зубами, поднялся на ступеньку — Арсений обогнал.       — Увидел нас сегодня утром? Ну так и что такого в том, что она стояла рядом, что-то щебетала? Между нами давно ничего нет.       — Ты это ей сначала скажи. Она глазеет на тебя. Прямо в рот заглядывает, пытается угадать твоё слово и действие.       — И какое тебе дело, что там творит моя жена? Пусть хоть под поезд бросится во имя любви и позора — тебя колебать не должно. Её поступки никак не влияют на моё отношение к тебе, — снял с него капюшон, кепку, провёл по волосам, — следующий пункт: тебя не устраивает, что я с тобой вечно уставший? Так вот он, я, приехал. Чаще не получается, извини, Антош, служба есть служба.       Мы вновь начало собираться по кусочкам, побежало, хромая обезьяной, на улицу за потерянными конечностями.       В ладони студёные лицо Антона взял, приник губами в трогательном поцелуе, от которого замер на миг мир, сердце затарабанило маршем.       — Ты её любишь? Сколько уже лет с ней? Пять? — отстранился, нахмурился.       — Опять за своё… Ладно, хорошо, — тоже отошёл на шаг, речь продолжил спокойным, тихим тоном, дабы не устраивать мыльную драму соседям, — говоришь, я к тебе с проблемами затраханный приезжаю? Не могу припомнить ни единого случая. Это у тебя что-то вечно случается: то тачку разобьёшь, то посреди ночи позвонишь, то ненавидишь всех и каждого в частности, то…       — Сколько. Вы. Вместе.       — Я не собираюсь говорить о жене с тобой.       — Ясно.       Разговор тупого с пьяным.       Арсений прикрыл глаза, выдохнул и процедил, задрав голову к светлому потолку:       — Если я отвечаю на этот вопрос, ты от меня отстанешь и больше никогда не поднимаешь эту тему. И я сейчас же уйду.       — Иди, — в какой-то мере облегчённо.       — Семь лет, пять из которых в браке, — по ступенькам вниз, быстрее, быстрее, чтобы Антон не увидел сожаления в лице, не прочитал навернувшиеся слёзы, не почуял трупное дыхание.       Добегался, полудурок.

***

Труп когда-то смуглой женщины в летах обнаружила компания местных маргиналов — наркоманов и пропойцев — когда искала тихий, скрытый от посторонних глаз уголок для претворения своих гнусных помыслов в реальность.       Голое старушечье тело, изувеченное десятками глубоких порезов, самые сильные пришлись на лицо и шею, измазанное практически полностью жуткими синяками, как после ударов тупым предметом типа биты, куска трубы или кочерги, и покрывшееся корочкой льда кровью, подпирало выброшенную коробку из-под мультиварки.       — Судя по признакам, убита около суток назад, — зажимая нос платком, прогундосила Галина.       — И не сиделось же кому-то спокойно в воскресный вечер, — задумчиво проговорил Арсений, присаживаясь на корточки.       Внимание привлекла залитая чёрно-бордовым, густым налётом челюсть.       Эту жертву лишили языка и глаз.       — Работа одного человека, — поднялся, отряхивая полы шинели от снега, — психически неустойчивого. Не состоящего в криминальной секте. И не сидевшего в дурдоме. До поры до времени.       — Опять шутите, товарищ следователь. Неуместно, — Галина проводила взглядом санитаров, что грузили тело в труповозку.       — Неуместно на люстре спать — одеяло спадает, когда кровать рядом стоит. К слову о кровати, предлагаю по домам, чай не день, а за переработку нам обещали шиш прислать.       — Галюнь, Арсений Сергеевич правду говорит, — отдав приказания младшим по званию оперативникам, подошёл Матвиенко с недокуренной сигаретой, — ты сколько не спала? Не перебивай, вчера я тебя насильно в кровать уложил успокоительным. Тем паче, что утро вечера мудренее.       — Как можно спать, когда у нас…       — Очень хорошо, я тебе скажу. Посапываю, причмокиваю, как младенец или медведь в зимней спячке. Сергунь, дай-ка огонька. Благодарю, — затянулся.       — Поразительно, — закатила глаза Галина.       — Вот потому что ты такая чувствительная леди, тебе и дела сурьёзные редко дают. Зато чаще всего от нашего участка на телевидение посылают, — усмехнулся Матвиенко.       — В том-то и загвоздка, что «посылают».       — Галь, действительно надо прикорнуть на часок-другой. Хотя бы резов аутопсии дождаться. На свежую голову и обмозгуем завтра всё.       Галина согласилась и впервые вымученно опустила голову на плечо Сергею, ища поддержки. Матвиенко заботливо, как-то трогательно тепло положил руку на ей плечо и погладил. Обыденно жест дёрнул самый тонкий, самый болючий нерв Арсения — заныло, заскулило, вздрогнуло. Верхняя губа дёрнулась в тике нервного истощения, завидующего отвращения, потому что Антон так не позволяет с собой обращаться, сразу начинает вырываться, извиваться, дерзить, грубить и обижать, точно Арсений может нарочно навредить ему ласковым движением.

***

К концу недели на столе Арсения лежало заключение от патологоанатома: божьему одуванчику, бабулечке отрезали язык, выкололи глазные яблоки, изувечили половые органы, отбили почки и печень, сломали лучевые кости и малоберцовую кость левой ноги, проломили череп; смерть наступила в результате асфиксии.       Свидетелей, как всегда, не было, записи с уличных камер наблюдения либо ужасного качества ввиду древности аппаратуры или вьюги, либо не показывают ничего подозрительного: спокойный поворот за угол здания, суетящиеся в преддверии святых для славян праздников прохожие, компании нетрезвых лиц и грохочущий на всю улицу мусоровоз, загораживающий обзор с любой точки — а после его отъезда возникает коробка из-под мультиварки, и можно смело додумать, как пожилая женщина съёженно сидит подле.       Дело за малым — проследить повторно по камерам, кто за день приходил к мусорке, и допросить всех жильцов, которые активно пользуются именно этой свалкой. Всего-то. Что же ты, Галина, приуныла, увидев объём работы? Это тебе не пропавшие велосипеды.       Арсений покадрово рассматривал видеоматериал пиксельного качества оный час, когда в дверь постучались. Следом показался Юрьев:       — Арсений Сергеевич, здравствуйте. Вы просили зайти.       — А… Да-да, проходи. Ща откопаю твой протокол. Вещи принёс? — высокая стопка, бессистемно, наспех сложенная из всевозможных отчётов, документов, протоклов, заявлений, заключений, опасно покосилась, когда Арсений принялся изымать из середины нужный файл.       — Ага, куда это всё?       — Здесь оставь, — протянул протокол.       — Лады, — пробежался вдоль глазами за пару минут и поставил важную закорючку, — всё?       — Ага. В понедельник будут результаты. Тебя уведомят.       — Круто. Я пойду?       — Антон работает сегодня?       — Он до сих пор один лаборант на кафедре. Как думаете?       — Понял. Теперь всё.       — Мне что-то передать?       — Нет.       — Ладно. До свидания?       — До свидания.