Частное правосудие

В выходные Арсений беспробудно спал. Мертвенно покойно, не шевелясь. Лежал далеко и глубоко на пелерине из горячего, обволакивающего киселя сна. За нескончаемо ночным окном падал снег, как семена отцветшего одуванчика, выло, как одинокий, заплутавший средь бора слабый волк-подросток, замерзало, как по мановению лютого, сурового бога смерти. Пуховое, взбитое одеяло окутывало тело, шерстяной плед грел ноги.       — Арсюш, может, похлёбки? Я сварила картофельную. Горячая-горячая, с пылу с жару. Будешь, а? Вставай, родной, покушать надо, — ледяные губы Ани коснулись лба.       Арсений молча выбрался из постели, прошаркал на пропахшую наваристым бульоном кухню.       — Который день? — хрипло, затем с аппетитом набросился на еду.       — Четыре утра. Понедельник.       — Ты чего не спишь? — грубо, очень грубо.       — Температуру тебе двое суток сбивала, — сложила руки на полной груди, обятутой привычным халатом.       — Да?       — Балда, Арсений. Ты как в пятницу завалился на диван с горячкой, так и все выходные пролежал.       — Ничё не помню, Анют, — похлёбка закончилась быстро, Арсений печально посмотрел на пустую тарелку, ещё хранившую дразнящий желудок запах.       — Добавки?       — Угу. Спасибо.       — Где же ты умудрился простыть?       — Хрен его знает. Сезонное.       — Ну ничего. Поправишься. Вот, сегодня уже и сидеть можешь, кушаешь.       — Угу.       Доел и снова спать, пока будильник не отодрал за уши от подушки. Червь вошкался среди острых опилок никчёмной, жалкой скорлупы бессилия. Крошащегося, подобно старым зубам. Трещащего, подобно гнилым костям. Ноющего, подобно раненому ребёнку. Тряпичного, подобно старой, забытой кукле.       Антон виноват. Он пристал к моей семье. Он надавил на больные точки. Он попытался сломать то малое, что мне удалось создать. Он виноват. Он избалованный мальчишка. Он недолюбленный ребёнок, который теперь привлекает внимание всеми способами.       Часы поддакивают. Секундная стрелка носится-носится заведённо, точно бешеная муха, тараторит визгливо: «Это он, это он, это он, это он». Минутная бродит по кругу, заложив руки за спину, выпячив солидный живот из-под сюртука, сложив сальный подбородок на груди: «Виноват. Определённо, виноват. А кто, если не он? Виноват». Часовая — раздобревшая дама с сединой в шляпке с вуалью и в рюшах — развалилась, расскрипелась, раскряхтелась: «Как же можно? Как же можно столь некультурно выражаться, а потом пропадать на неизвестное время? Как же можно переставать отвечать на сообщения и звонки? На улицах делать вид, что вовсе не знакомы? Как же можно…»       — Вот и попался, сосунок, — ввалился в кабинет обрадованный Матвиенко, — ловко я скрутил, Арс, видал?       — Видал-видал. Адвокат его приехал?       — Только что-с. Мерзкий типок. Как его? Пешков Лёшка?       — Да, — Арсений устало поднялся, — но хитрый.       — А нам его хитрость, что киту — планктон. С такими железными доказательствами он может только на удачу надеяться.       — Или утерю вещдоков.       Соболев бессловесно таращился на Арсения весь допрос, словно марионетка без кукловода. Сливочные усы шевелились в беззвучных выражениях непонимания и злости.       Лоб, макушка вспотели и отливали бездной в голове профессора под люминесцентной лампой. Старик время от времени промакивал лицо носовым платочком, заботливо выглаженным и сложенным супругой.       Вот он, настоящий ты. Петушился как!.. А теперь сидишь, выброшенная на берег рыба, зенки пялишь на результаты экспертизы, переписки с Юрьевым и не вдупляешь, где сочканул, недожал Антона.       — Вы куда злопамятнее, Арсений Сергеевич, чем кажетесь на первый взгляд. Я всего-навсего перепутал Ваше имя, а уж не успел оглянуться, как сижу обвиняемым в фальшивом деле о насилии мальчишек. Весьма изобретательная вендетта, скажу Вам.       — Считаете, я подтасовал доказательства, уговорил нескольких студентов оклеветать Вас? — со смешком.       — Юрьев, которого Вы так страстно описываете в качестве жертвы, обижен на то, что я отказался писать с ним диплом — вот Вам и ответ. Шастун… Первый раз о таком слышу. Леночка обиделась на меня из-за уговоров со свадьбой. Арсений Сергеевич, Вы человек женатый, семейный, должны меня понять. Я как отец хочу лучшего для дочери: образования, социального положения, семейной жизни. А всё это придёт с браком с Наумовым. Или с кем-то другим. Дело времени, это очевидно. Про другие контакты, предоставленные Антоном, могу утверждать, что, несомненно, дела с оными лицами я имел, ведь они соискатели, однако ничего более сугубо деловых отношений нас не связывало и по сей час не связывает. Даже благодарности в виде вина, книг и прочей лабуды, которую они таскают, надеясь задобрить члена диссовета, я никогда не принимаю — таков мой принцип. Что же касается экспертизы… Арсений Сергеевич, мои кое-где оставшиеся волосы — Вы не могли не заметить! — выпадают и оседают в самых неожиданных местах, насчёт частиц кожи скажу ровно то же самое.       — Это Вы уже в суде будете доказывать: виновны али нет. Моё дело — зафиксировать, отправить прокурору.       — Арсений Сергеевич, вы разумный человек с высшим образованием. Неужели верите в истории? Чёрт знает, что современное поколение хочет ими сказать.       — Из нас двоих Вы больший знаток символов. Но тут и дурику ясно, что «историями» они пытаются добиться правосудия. Над Вами в частности. До следующей встречи, Владимир Владимирович.

***

Двадцать второе декабря. Аня не спала сутки, Арсений вечер и ночь выслушивал репетиции её защиты. Сам нехотя наизусть выучил заезженное до оскомины на зубах «здравствуйте, уважаемые члены диссовета и слушатели», его нисходящую, журчащую интонацию, нейтральную, деловую мимику, сдержанные жесты. С утра же Аня долго собиралась, сменяя одно платье на другое, в итоге выбрала свободного пошива, пудровое, с глубоким треугольным вырезом.       К половине девятому Арсений подвёз бледную Аннушку до университета, донёс до кабинета, сопряжённого с кафедрой, коробки с водой, с едой, с презентами для любимого диссовета и надорвал спину.       Антон застал его в неестественно согнутой мученической позе, схватившимся за копчик и облокотившимся о книжный шкаф, с бормотанием обсценных слов.       Не обращая внимания, прошёл вглубь кабинета, включил компьютер, схватил вазу, на обратном пути подвинул небрежно стул к Арсению.       Стервенец.       Вернулся через минуту с полной воды вазой. Встал позади немощного, словно цыплёнок без матери, Арсения, быстро проник рукой под кофту, помассировал на соединении копчика и позвоночника таинственную точку, отчего боль немного утихла, усадил на подставленный стул, надавив на плечо.       — Сиди, — суровым, необыкновенно для него басистым голосом наказал, когда Арсений попытался встать.       Вновь убежал, оставив дверь приоткрытой.       Старушачьи, скрипучие, лопающиеся, переливающиеся брезгливостью речи — обсуждали арест Соболева и оформление на его место Мухиной — доносились из аудитории, что готовилась ко встрече будущих кандидатов.       Антон, засучивший рукава иссиня-чёрного свитера, материализовался в кабинете, чтобы поставить чайник, наспех вытащить из рюкзака таблетки обезболивающего, вручить последние с новой бутылкой воды Арсению и опять пропасть под оклик заведующего кафедрой «Антон, а проектор ты уже настроил?»       Истерический смех со слезливым умилением забил по рёбрам, по пищеводу с покатившейся в желудок таблеткой. По сердечной мышце, привыкшей к Червю. Он в который раз прогрызался через плоть, точно через яблоко, выпадал со шлепком к ногам и полз быстро-быстро к Антону, обвивался вокруг его лодыжек.       Заведующий отпустил несдержанный комментарий в сторону рассеянного более обычного Наумова. Тот извинился и оказался в лаборантской со стыдливо-алыми щеками.       — Арсений Сергеевич, доброе утро.       — Ага, — упёрся локтем в стол, ища положение, в котором бы стреляющая боль дробила нервы не так сильно.       — Важный день. Судьбоносный. Роковой, если позволите так выразиться, — мечтательным тоном, поправляя очки.       — Позволю.       Наумов тепло улыбнулся:       — Ваш несколько грубый саркастический юмор всегда поднимает настроение. Я понимаю-понимаю — издержки профессии, деформация. Иначе никак не справиться с кошмаром: всё грабежи, убийства, насилие… Вы же следователь, так?       — Так, — сквозь зубы.       — И дело Соболя ведёте?       — Уже отвёл.       — Как? — ахнул с актёрским восторгом.       — Передали на днях в прокуратуру.       — Шустро Вы. Молодец. Подскажите…       — Степан Александрвич, Вас ждём, — заглянула тягучая, распевная, манерная по-одинокому Мухина.       — Бегу-бегу, — Наумов заторопился, будто мартовский кот, спохватился в дверях, — Арсений Сергеевич, у меня к Вам будет небольшой вопрос… Вероятно, даже просьба. Задержитесь, пожалуйста, после празднества.       Стукнуло девять — пробили сказочно часы из церкви неподалёку. Застыло на миг густо и звонко. Ад боли заложил уши и изъял зрение. Всё вокруг стало безразлично и бессмысленно. Вместо тьмы вдруг свет ослепляющий, как в самом Раю.       Можешь хоть целую жизнь положить на постамент рьяной до безобразия веры, чтобы героически восстановить справедливость, такую желанную, любимую всяким. Можешь в гроб свести себя самоё, чтобы пылкая, несгораемая честность восторжествовала в насыщенном себялюбием, равнодушием и жадностью мире. Можешь совершить не один рыцарский подвиг и чудом продолжать дышать. Только эта твоя бравада, блистательно хвалимая и воспеваемая, прячет за собой юродивое, мелкое, насквозь червивое желание правосудия. Нет, не справедливости, в котором зло получает по заслугам, а добро скромно купается в золоте и славе. Именно правосудие, где право искажаешь ты, где окрещиваешь злодеями ты, где верховный суд вершишь ты.       Антон поцеловал. Щемяще нежно, что свело челюсть, что лёгкие сухой губкой впитали никотиновый запах, что в животе сжалось спиралью влюблённости, что Мы восторженно запорхало над полом, что боль отпрянула, как вода — от прокажённого.       Арсений, как медуза на суше, обмяк, перестал ощущать конечности и попал под пугающий бессилием гипноз. Лишь когда Антон отпустил его лицо, осознал, что позорно растёкся в одной Антоновой ладони.       До скрежета стиснул зубы.       Болван ты влюбчивый, Сеня.       Антон поставил перед ним одноразовый стакан с крепко заваренным чёрным чаем.       — Как это расценивать? — усмехнулся.       — Как горячий напиток, заваренный на основе листьев бергамота с добавлением цедры лимона. Или ты про каннибализм в малом его проявлении?       Херов филолог.       — Да, про «каннибализм», Антош, который у адекватных людей зовётся «поцелуем».       — Просто, — пожал плечами.       — В смысле «просто»? В прошлый раз ты Аню «сукой» называл, твердил, что я её люблю, а ты никто в моей жизни.       — Поверил, что не любишь её. С ней ты всегда выше, сильнее, мускулиннее. Со мной ты слабый. Настоящий.       — Вовсе нет.       — Отвечу как филолог, а не гопарь: пидора ответ.       — Ладно. Ладно. Мы можем вечность препираться, и всё равно каждый останется при своём мнении. Ты мне лучше скажи, почему один по ночам шатаешься, а?       Взор Антона сменился на удивлённо-злой:       — Это разве законом запрещено? И вообще какого лысого ты за мной следишь?       — Так, не закипай, — осадил эмоции рукой, — один раз всего решил встретить тебя, потому что рядом проезжал, сразу в полоумного записали. Ты не в курсе, что на улицах происходит?       — Нет.       — Антон, я искренне поражаюсь твоей закрытости этому миру. Серийный убийца завёлся. Почитай.       С недоумением Антон включил телефон и принялся искать информацию. Ладони не дрожали, выражение лица не изменилось, глаза шустро забегали по строкам.       — Ты про «Дело Соболя»?       — Нет.       — О, какие юркие: фоток дедовских наделали, Антоновских… Послушай, какое название помпезное: «Опороченная честь науки. Как добиться успеха, не прилагая усилий?» Бла-бла-бла… Опа, Соболева-то оправдывают, а Антону смерти желают… И люди с этим соглашаются… Как я и говорил, — победная ухмылка.       — Антон, прекрати издеваться. Парню и так тяжело.       — О, тут и про тебя пара словцов: «Что себе позволяют эти гады бюрократорские? Клеветать заслуженного профессора прилюдно! Тьфу на них»; «Желаю следователю той же участи, которая якобы произошла со студентом. Только на нарах»; «Хэй, я знаю этого следователя! Он нахамил моей сестре, когда вёл дело о краже самоката! Взашей его из органов!»; «Заднеприводный, мужика нормального не может себе найти, вот и доколупывается до тех, кто поумнее»; «Да этот Попов просто завидует, что Соболев больше денег и уважения получает»; «Живу с Владимиром Владимировичем ровно тридцать лет и ни разу не слышал от него неподобающего словца, хотя ситуации за это время приключались разные. Зато всякий раз, проходя мимо полицейского участка на ул. Мира, слышу нецензурную брань. Уши заворачиваются в трубочку. Фу!»; «Соболь крутой чел, историю преподаёт на современном языке. А Попов кринж, если принимает молодёжный сленг и толерантность за насилие. Дядя, иди в «городки» поиграй, омолодись!       Ты слишком стар для расследования!»; «Попов жизнь загубил мальчугану. Сдохни тварь. Ублюдок. Мразь. Скотина».       — Ты, по-моему, увлёкся, — мелькнуло ощущение, что Антону безумно понравилось зачитывать негативные комментарии.       — Нет. Это только начало, дальше — больше. Я говорил тебе, что это дерьмовая затея.       — Антон, это мой долг. Долг. Я не могу не отреагировать. Тем более, что это правда. Да что я оправдываюсь? — вспылил на себя, даже плечи приподнял.       — Что-то ты выборочно реагируешь.       — В смысле?       — Останешься со мной на ночь сегодня?       — Сегодня я занят.       — Вот видишь. Зато я всегда рядом, когда тебе, уважаемый «когда убьют, тогда и приходите», это нужно.       — Лять, Антон, не сравнивай личное и рабочее. Причём тут…       — А притом. Задолбал делать из меня мальчика на побегушках. Здесь гоняют, дома шпыняют, ещё ты отшиваешь.       — Да не думал даже!.. Я по объективным причинам не могу слиться на целую ночь именно сегодня: защита Анькина, а потом мне на работу надо, голубчик мой. Хер знает, когда освобожусь.       — Очень мило с твоей стороны выбирать семью и службу. Учитывая, что жену ты ненавидишь, а из органов тебя скоро выпрут, учитывая поток недовольство в комментариях, которые непременно дойдут до начальства.       — Паразит, — процедил, вставая.       Необыкновенно воспалённое ощущение, как глаза наливаются кровью, словно плоды — соком. Как носоглотка стискивает воздух и он выходит из носа со свистом, точно у разъярённого зверя. Как грудина трещит и разрывается от ненависти, подобно рвущейся ткани.       — Я-то? Нисколько, Арсений Сергеевич.       — Нет, самый настоящий паразит. Прицепился ко мне и вечно кровь сосёшь… — наступает грозно, захлёбывается бурлящей кислотой ярости.       — Да-да, а мог бы что-то другое, — Антон не отступает.       Акации. Акации. Провокации.       — Так и что не на коленях тогда, а, смельчак? Пиздеть ты молодец, — ладонь пульсирует кулаком: он то сжимается, то разжимается.       Ударить. Ударить. Ударить. Язык пусть прикусит.       — Опять вмажешь? Давай. Давай, Сеня. Ждёшь знака свыше? Так вот он. Буцкни посильнее. Делов-то.       Делов-то.       Хлопок. Второй. На губах Антона кокетливо блеснула кровь.       За горло — и к себе. Голодно впиться извращённым актом возбуждённого и развратного каннибализма, проникнуть языком в рот, царапаясь о его щетину, столкнуться с его языком и почувствовать трепещущий привкус металла. Надавить, отобрать кислород, чтоб Антон опору в нём, в Арсении, начал искать, соскальзывать по-тихонечку, как завещал Звягинцев, глядеть стеклянно, с соблазнительным раболепием и малодушным пресмыканием, как на Бога.       Вновь дать кислород — и вместе с громким вдохом через рот опять наброситься на губы, чтоб первый глоток воздуха насытился только им, Арсением, и навсегда растворился в чужих лёгких.       Чтобы каждое мгновение, что ты дышишь, под языком меня чувствовал, искал мой запах. Меня.       Шагать, шагать, шагать — и вдавить с шумом в хлипкий шкаф, залезть под кофту, выкрутить соски до боли и стона, прикусить кожу на щеке, на шее, на кадыке.       И замереть в дрожащем от возбуждения онемении, ибо шаги совсем рядом замирают. Дверь щёлкает замком.       Арсений медленно отходит, поправляет одежду, краем глаза поглядывая на красного Антона.       Даже не знаешь, кого хочешь видеть сзади… Очевидно, никого.