Частное правосудие

Галина устало упала в кресло, венценосно потрясла бумагой над столом и положила рядом с Арсением. Радостная улыбка расплылась по украшенному бессонницей лицу, а Попов так и продолжил сидеть изваянием и глазеть в одну точку. Галина посмотрела в направлении его взора и не нашла ничего привлекательного ни в разноцветных прямоугольниках корешков папок и книг за стеклянными дверцами шкафа, ни в вешалке с одной только мозолящей модный вкус шинелью, ни в настенных, непропорционально больших часах, ни в заглохшем давно принтере, ни в увядающем фикусе, который притащила ему — кабинет Арсения находился на восточной стороне, где растение могло напитываться светом и расти, однако отчего-то, напротив, засыхало.       — Та-дам! — прокуренным голосом воскликнула Галина и второй раз встряхнула бумагой. На сей Арсений отвлёкся резко с глупым, одурманенным, подёрнутым хмелем морганием, будто его выдернули из астрала, в который он забрёл за поиском ответов — для себя ли, для расследования ли. Взял лист, пробежался глазами по списку и споткнулся на сочетании фамилий и имён где-то к концу. Прокашлялся влажно, прикрывая рот кулаком.       — Всего-навсего пять рабочих дней и — вуаля! Самый точный список подозреваемых Маммонов. Среди проживающих поблизости молодых людей немного: тридцать три человека. За частью из них группы оперативников уже переведены в слежку.       Арсений беззвучно повторил несколько фамилий, словно бы запечатывая их в памяти или изымая из мозга очень важную деталь.       — Ага… Хорошо, Галь. Завтра же займусь. Как раз суббота, все дома. К некоторым можно и сейчас заглянуть, пока не слишком поздно.       — Ой, отлично, товарищ следователь. Можете присоединиться к Серёже. Он тоже в ночную сегодня, — взор украдкой на наручные часы и обратно на Арсения, — да, пересменка несколько минут назад состоялась. Патрули вроде работают: Маммон не показывается, боится.       — Правильно делает, ублюдок.       В дверном проёме показалась фигура. Высокая, худощавая, с растрёпанной в хаотичном порядке причёской, одетая в зимнюю куртку, старые шерстяные брюки с едва заметными катышками, мокрой от снега кромкой низа. В красной от мороза руке, с потрескавшейся кожей и с белыми ногтями лежал кожаный портфельчик с квадратной сверкающей пряжкой, а во второй — набитый одеждой пакет из продуктового магазина.       То ли бомж, то ли творческая личность, причём непременно гениальная. Эти же творцы всегда странно одеваются, желая высказать их столь неординарное, нестандартное и выдающееся эго. Смотреть стыдно. В детском доме одежда лучше. Мне ли не знать.       — Прошу прощения, Арсений Сергеевич, можно Вас на пару слов? — елейный, тонкий, неуверенный голосок, столь неподходящий особе.       — Проходите, — Арсений снисходительно дрогнул плечами в странном жесте.       — Товарищ следователь, я тогда пойду. Свидимся в понедельник, — встала, оправила блузку и закрыла за собой дверь, но осталась подслушать пару реплик.       — Что у Вас? — выдохнул утомлённо Арсений.       — Возможно ли заявить… Написать заявление… Добавить мои показания? У меня с собой… я снимал, — неровно заблеял молодой человек.       — Простите, «снимали»?       — Да. Да… Надеялся, что когда-нибудь настанет тот момент храбрости, в который бы я пришёл в полицию. А тут ещё Вы — не чужой человек, должны помочь.       — Угрожаете?       — Нет-нет. Если Вы намекаете на утренний инцидент, случайным свидетелем которого я стал, то это ни разом не связано. Совпадение, игра судьбы — не больше.       — Ага-ага, так что у Вас, Степан Саныч? Поконкретнее.       Ничего важного.       Галина зашла за сумкой в свой кабинет, выключила аппаратуру, потянулась и заперла дверь: впереди двое выходных — непростительная роскошь в такое непростое время, когда Маммон плавает где-то рядом с наживкой и никак не захватит её.       На лестнице столкнулась со Звягинцевым: вид у него был всклокоченный, помятый, точно он вот-вот после беспокойного и непродолжительного сна разомкнул глаза, напялил невпопад на себя первое, что оказалось в шкафу, и примчался в участок.       Хотя участок он не покидал к ряду третьи сутки из-за скандала вокруг Попова и в ожидании поимки Маммона.       — Галина, отлично, что ты ещё не ушла. Мне с тобой очень надо побеседовать, — ладонь крючковато сжалась в некое отдалённое подобие кулака с назидательно вытянутым указательном пальцем, — пойдём, не займёт и получаса.       Галина потянулась за ним, в кабинете начальства расположилась, как подобает лучшей ученице: щиколотки скрещены, колени слегка разведены, руки покоятся на сумке и перебирают ремешок, спина вытянута, плечи расправлены.       Макар Борисович, опустив глаза на именную перьевую ручку, что недавно ему подарили на каком-то важном торжестве, которое Галина пропустила из-за дела о пропавших велосипедистах, долго, угрюмо и вязко молчал, отчего в голову закрались самые дурные предположения. Однако Звягинцев ожил, постучал слабо по поверхности стола и тихо спросил:       — Как Попов?       Галина опешила на секунду, приоткрыла рот от удивления, но быстро совладала с собой:       — В каком плане?       — В каком, в каком… — с кряхтящем выдохом опустился в кресло, — журналисты столько гадостей про него и жену его написали. Про наш участок и его деятельность. Как он держится?       — Хандрит, Макар Борисович, но ничего, справится. И не из такого выбирался.       — Да… Аньку жаль. Ничего не сделала, а достаётся больше, чем Арсению.       — Макар Борисоивич, можно нескромный вопрос?       — Отчего ж нет?       — Зачем Вы ему дали зелёный свет на Соболя? Столько грязи теперь повсюду. Во век не отмоешься.       Макар Борисович сложил руки в замок, потряс треморно или нервно головой:       — А толку-то? Ты же его знаешь: всё равно на рожон полезет, что в лоб, что по лбу. А так хоть, как говорится, дома, а не за гаражами с непонятными ребятами… Галь, ты пригляди за ним. От себя прошу, — и посмотрел так проникновенно, так тепло, будто бы его с Арсением связывали ещё отеческие отношения.       — Всего-то двадцать лет понадобилось, чтобы заслужить Ваше доверие, — хохотнула грустно.       Кому сказать — не поверят, что после школы милиции прошло целых два десятка, чтобы самой раскрыть дело. Паршивое дело о маньяке, который заманивал девушек покататься на велосипеде в лесопарке, а там и убивал. Вместе с больной мамашей.       — Не егози. И, знаешь, Галь, начни-ка его готовить к бессрочному отпуску.       Увольнение? Вот так, на пустом месте?       — Как понять? Он же…       Звягинцев оборвал жестом:       — Мы прекрасно знаем, кто он и какой он. Не они: моё непосредственное начальство, общественность, СМИ. Если мы с Арсением не разберёмся к февралю, то запоют все. Молоденького возьмём на его место, птенчика… И кто сказал, что мы Арсения бросаем? Спустя месяцок-другой запросим перевод в деревушку. Вон, у меня кумок всё лютует, что ему рук под Орехово-Зуево не хватает. Уедет за город, а там и свежий воздух, и продукты свежие, и никаких потрясений глубоких — то, что надо для счастливой семейной жизни и пенсии.       — Подонки, — прошипела, стискивая сумку, — а не хотят ли они сверху нам прислать людей для патрулирования, а? Как трепаться на всю пропалую — так хлебом не корми, а       как делом помочь — так фигвамы рисуют.       — Не до нас им. Реформы. Новый Год.       — Гады.       — Не забывайся. Не забывайся, Галина. Тебе задача ясна?       — Так точно, товарищ начальник.       — Отлично. Можешь быть свободна.

***

Арсений терпеливо маялся в модном, неудобном кожаном кресле: выпил чашку крепко заваренного кофе с добавлением цедры лимона, досконально изучил абстрактное полотно, состоящее преимущественно из чёрно-золотых кривых-косых линий над головой секретаря, съел горсть шоколадного песочного печенья и проверил электронную почту с потоком, как при прорыве дамбы, гневных сообщений.       Пропустил второе предварительное слушание по делу Соболя: сегодня, насколько ему известно, выступала с пламенно заготовленной речью обвинения Вилена.       Даже рад, что прошляпил время.       Потрепался с Аней сколько-то минут, выслушал её радостный визг и получил фотографию документа, подтверждающего её кандидатскую степень в области филологии.       Из давалки в интеллигенцию. Смешно.       Наконец в приёмную прихромал, опираясь на трость, прокурор. Веснушчатый, бритый почти налысо, с густой рыжей бородой и с заломами на ушах.       Птенцы повсюду… А этот ещё и протеже. Сколько тебе, удачно родившийся, Беридзе Артур Ильдарович? Лет двадцать пять могу дать. Стараешься стариться, петух, выглядеть умно: бороду отпустил, костюм напялил, франт, женой, ребёнком обзавёлся, сломал позвоночник, чтобы с тросточкой щеголять. Меня не проведёшь, гандон, я-то вижу, что мозгов больше у курицы, чем у тебя. Ты здесь только благодаря папане.       — Арсений Сергеевич, здравствуй. Ты на чай или с новостями какими? — правая нога его совсем как деревянная, едва сгибается при походке.       Зашли в кабинетик, замызганный такой, влажный и студёный. И всё в тонкой пыли здесь, в неряшливом бардаке, в грязном безобразии, точно бы в коме замер каждый предмет, пока мир снаружи развивается.       Как и ты, Артур. Сколько ты там в коме пролежал, а, крендель солёный? Десять дней? Две недели? А хрен с тобой — хоть бы и тридцать лет и три года. В башке ни грамма не прибавилось, лишь мозги последние отшибло аварией, раз отца решил властям сдать. Видите ли, жениться он тебя на умниц-красавице заставил, а не на возлюбленной. Тоже мне драма. Женился да ходи себе налево. Отец же как лучше для тебя, сосунка, хотел… Воспитал на свою голову дебилоида, теперь двадцатку на зоне мотает.       — Давай-ка сначала ты, Артур Ильдарович, расскажешь, как слушание прошло.       — Соболева сорвалась: во время дачи показаний разревелась, раскраснелась, как помидор наливной, накричала на отца. Прикинь, обвинила в домашнем и психологическом насилии над собой и матерью. Как думаешь, актриса или прокапаться надо? — опустился медленно на диван, отложил трость, принялся массировать колено.       — Такой зоопарк пропускаю…       — Жаль, журналюги-падлы не пропускают. Как ты?       Козёл, как будто тебе не всё равно.       — Нормально. Я что, собственно, пришёл… Новая жертва нарисовалась. Материалы все направил тебе лично, в лабораторию на экспертизу тоже завёз.       Артур почесал подбородок:       — И кто там? Молодняк или старика с пятого курса трахнул?       — Наумов.       Артур присвистнул:       — Эге, да наш гений — шарлатан, бляха.       — Ты слушал его лекции и семинары? Очень сомневаюсь, что он твердолобый. Будь он дураком, Аня бы не защитилась с ним. Соболев — способ пробиться наверх.       — Наука вроде не телевидение, а жухаться приходится… Ознакомлюсь в ближайшее время. Спасибо, что заехал.       Колесо пробили какие-то пидорасы, пока меня замёрз к хуям собачьим, а твой офис рядом оказался. Ещё и пожрал на халяву.       — Угу. Бывай. Кстати, сигаретки не найдётся?       — Не курю.       Ну и дурак. Здоровым всё равно не помрёшь.       Сел в машину, хотел набрать Антона — рабочий день пятницы у него сокращённый. Но он не взял трубку, на сообщения привычно не ответил.       Тц, весь наш чат похож на влюблённого мальчугана и стерву, которая на людях и в мессенджерах игнорирует, а при встрече виснет не шее и…       — Арсений Сергеевич, добрый день. Меня зовут Евгений, я младший мастер со станции техобслуживания. Больше месяца назад Вы оставили свой автомобиль нам на ремонт. Сообщаю, что всё готово, машина, как новая. Когда заберёте? — картавый на «р» юношеский голос из динамика.       — Постой, я сейчас в своём… Блять. Спорткар оранжевый, да?       — Он самый.       — Нихера, ты как его починил? Он же всмятку.       — Передок заново собрали с мужиками. Задок не трогали.       — Знаешь, это хорошо, что «задок не трогали»… Буду через час.

***

СТО практически пустовало: стояли сиротливо две машины, одна из которых принадлежала Антону, а вторая — богатому бизнесмену, решившему продемонстрировать свои статус и деньги через ярко-чёрный массивный внедорожник с тонированными окнами; напевало советские новогодние песенки радио на подставке с инструментами, композиции из детства       Арсения, которое он грезил забыть, стереть из памяти отца, желавшего слепить из него достойного человека и весьма гордым лишь собою за строгие методы воспитания: Арсению запрещалось буквально всё, что могло бы отвлечь его от развития мышления, начиная от прогулок с легкомысленной тётей, заканчивая игрой в прятки, — иными словами, запрещалось всё детское; в углу на засаленном диванчике развалилось два мастера: молодой парнишка и пьяный мужик.       Арсению передал ключи последний:       — Мужик, ты тока это… — икнул, — ля, короче… Ну без перт… Презен… Прентензий… Она ж у тебя в драбадан разъёбана была…       — Понял. Спасибо.       — Н-да… С Наступающим… — пошатываясь, удалился в закуток.       Арсений осмотрел качественную, на удивление, работу снаружи, заглянул внутрь.       Опыт не пропьёшь.       Сел с удовольствием за руль, выехал на улицу с непреодолимым желанием погонять, как в фильмах, и напоролся на красный светофоры, пробку и гололёд.       Снова телефонный звонок, на сей раз от жены — Арсений сбросил пару раз, выезжая на дорогу к университету. На пятый раз не вытерпел и ответил на вызов.       — Добрый день, Вы муж Поповой Анны Яковлевны? — незнакомый равнодушный женский голос.       — Смотря для чего.       — Это акушерско-гинекологическое отделение. К нам поступила Попова Анна Яковлевна с угрозой прерывания беременности. По результатам первичного обследования состояние пациентки стабильно тяжёлое, Анна Яковлевна госпитализирована для дополнительного обследования и лечения в условиях стационара.