Шепот

      Горе разглядывает серые надгробия внимательно, пусть и без того ужаса, какой преследовал ее в первый раз. Могилы на заднем дворе. Кто вообще мог до такого додуматься, кроме Него?       Слышится шум ветра. Деревья склоняются тяжёлыми ветвями к земле, испуганные жестокими порывами. Листва с них слетает быстро, кружась в вихрях воздуха и опускаясь совсем рядом с ней.       Горе смотрит на высокий деревянный крест с фотографией в черной рамке по середине. Какое убожество. Никакого вкуса даже в таком деле.       Громкое карканье разрезает умеренный свист ветра. Горе оборачивается. Перед ней ворон - крылатый вестник смерти. Его глаза налиты кровью и кровожадно блестят. Острый клюв раскрывается, оставляя перед Горе небольшой свёрток. Ворон ещё раз кричит, вскидывает широкие крылья с истерзанными перьями и улетает. Она глядит ему в след до тех пор, пока маленькая черная точка не исчезает из поля зрения окончательно. - Ты снова здесь, - замечает тихий голос за спиной. Горе выдавливает улыбку. Македонский садится рядом. Его рыжеватые волосы смешно топорщатся от влаги, а веснушки блестят, - Знаешь ведь, что здесь не лучшее место.       Быть может, так и есть.       Горе не отвечает. Македонский поворачивается и смотрит ей в глаза. У него самого они рыжие, в темную крапинку. С недавних пор почти живые - Мне нужно побыть одной, - отвечает Горе, глядя на свёрток в руках. Бумага теперь ярко-красного, насыщенного оттенка от крови, стекающей по ее пальцам. Горе безразлично ведёт плечом. К таким мелочам она давно стала невосприимчива. - От тебя пахнет гарью, - говорит Македонский. "А от тебя огнем", - думает Горе, но молчит. Тлеющие угли не имеют права разговаривать с настоящим кострищем, которое разрастается с каждым мгновением. Ещё немного, и Македонский окончательно придет в норму. Настолько, насколько это вообще возможно после выходки Волка. - Зайдешь сегодня? - спрашивает он. Горе отрицательно качает головой. Македонский смотрит на рукава своего свитера. Это Горе его связала в прошлом году. Тогда, когда силы для жизни ещё оставались.       Теперь она довольствуется лишь перепадами настроения, в которых изредка мелькает искренняя радость. - Курильщик все ещё Там, - снова пытается Македонский. Горе почти смешно от его уверенности в ее заинтересованности. Почти. - Я знаю.       Ветер свистит прямо над ухом. Горе не обращает внимания. Македонский - тем более.       Она поднимается. - Пора Домой.       Македонский переводит неуверенный взгляд на небольшое фамильное кладбище. Аккуратные ряды одинаковых серых могил. Меняются лишь имена. Зато в одном месте стоит высокий крест. Он деревянный и медленно гниёт. Муравьи целым роем ползают от низа к фотографии. Ему, наверное, неприятно смотреть на такие истязания для трупа. Но разве мертвецу есть дела до того, что происходит с его родным, никуда не годящимся телом? - Он ведь чувствует, - жалобно замечает Македонский. Горе приподнимает бровь. - А я - нет.       И снова пустая тишина, прерываемая завываниями ветра. - А я - да, - резко отвечает Македонский и движется к кресту. Горе снова опускается в траву. Теперь муравьи ползут к ней, перебирая лапками.       И когда только Македонский стал таким самостоятельным? Всегда был, безусловно, но Мак никогда не дерзил. До этих пор.       Она вздыхает и принимается разглядывать темную дождевую тучу, разлившуюся плотными чернилами по небосводу.       Времена меняется. И люди. И Дома. И даже призраки.       У серой могилы с краю она замечает край белой рясы, через мгновение пропавшей из виду. Горе поднимается и проходит к углу большого серого строения. Оно похоже на замок, со своими высокими башнями и маленькими окошками.       Горе поворачивает. На хлипкой деревянной скамейке, окрашенной в едко-зеленую краску, от которой со временем осталось лишь название, сидит старушка в белом. Горе подходит и садится рядом. Матушка Анна с некоторых пор является ей все чаще. Неудивительно. Смерть давно уже ходит по пятам, не пытаясь скрыться.       Слышится громкий скрип и радостный смех Рыжей. В комнате пахнет корицей.       Горе открывает глаза.