Горящие сердца

Pov: Арсений

Будни хулигана… Какими они были в те времена? Для нас, простых пацанов с района — самыми обычными. Я никогда не был особенным, разве что имел одно эксклюзивное имя на всю школу — Арсений. Но не оно заработало мне славу. Мы с моим лучшим другом Серегой, Серым, с десяти лет кошмарили весь район. Все местные отделения, ПДН, соц. педагоги, спецы по воспитательной — знали наши фамилии и один за другим систематически наблюдали за тем, как пополняется список наших «преступлений». От элементарной неуспеваемости, разбитых окон, украденных конфет, жвачек, переломанных носов до подожженных заброшек, мусорок, взорванных петард, визитов в травмпункты, становления на учёт и уличных разборкок. Таким захватывающим было мое детство, а юность только повысила градус за невозможностью направить мой пубертат в какое-либо другое русло, кроме регулярной дрочки… На гейское порно. Об этом не знал никто. И не узнал бы до моей могилы, если бы моё одиночество, разъедающее меня уже третий год, после отъезда Сереги на родину с родителями, не закончилось в один прекрасный день. Его нарушил один мой ебливый одноклассник, с которым я вроде как дружил ещё до Серого, но классе в пятом все мои воспоминания словно отрубило… По своей же вине я, возможно, проебал обоих своих друзей. Всё, что я помню, это то, что он всегда был рядом. Где бы я не гулял — он был в компании, на той же речке, в том же дворе, на той же заброшке, уходил из раздевалки вместе со мной, начал курить в то же время, сидел за одним столом в столовке, выбирал меня первым в команду на игре… Длинный, тощий, с тощими ногами и гнездом на бошке. Носил дурацкие пидорские кольца, цепи на шее, как сраный рэпер, дорогие кроссы, мяч во дворе всегда был его, он чаще всего выносил всем попить… У него ещё есть младшая сестра на год, жуткая, молчаливая и нелюдимая. Теперь он был старшим супером своего района, а она — главной у девчонок. Я потерял общение с ним, как начался пубертат. Когда всё в моей жизни пошло по пизде… Долгое время рядом со мной не было никого, кому я мог бы рассказать, что творится в моей непутёвой, как говорил отец, голове. И все эти годы это ужасное одиночество и чувство вины жрало меня изнутри. Я не показывал виду и никогда не терпел жалости в свою сторону, жил как все: залипал в МДК, смотрел версусы, Ларина, Хованского, слушал Фейса, Фараона и Linkin Park, рубился в Доту, коллекционировал всякую поеботу типа спинеров, барыжил вейпами у мелких в школе… Но моя настоящая жизнь была другой. Таким меня видели только на улицах. В реальности внутри у меня всё было куда хуже. Хотите знать, каково быть мной? Я был сосредоточением вселенской агрессии, тревожности, скоплением всевозможных травм, обид, ненависти и страха. И боли родом из прошлого, гложащей меня каждый день. Мне хотелось быть другим… Но такой я не впишусь в рамки мира, в котором родился, и просто-напросто буду уничтожен теми, кому при встрече подаю открытую ладонь с широким черным кольцом и блестящей черной цепью на запястье. Поэтому я уже семнадцать лет жил под плотной маской дерзости, гнева и безразличия к окружающему миру. Для меня имела значение только та свобода, которую мне давала улица. Связь с равными, с теми, кто смотрел в одну сторону со мной. Без лести, лжи, притворств, корысти, двуличия… И усложнения. И эта маска уже давно и накрепко приросла к моему лицу, пустив корни в сердце, заставляя его биться так усиленно и отчаянно, словно мне осталось недолго, и единственное, что я мог — выжать всё до остатка в чертовом немом самосожжении… Хочешь жить — борись, нападай, отбирай, выигрывай. Не позволяй себе быть вторым. Я знал, что никто особо и не заметит, если меня однажды просто не станет. Старался об этом не думать. Сейчас я мало чего боялся. Всё самое ужасное уже произошло в моём детстве. Рядом не стало самого близкого и дорогого мне человека… Мама умерла четыре года назад. Болезнь забрала её внезапно. Мне было тринадцать. Она говорила, ничего серьезного… И в один день просто не смогла открыть дверь. Я целый год упрекал себя за то, что не заботился о ней. Я должен был оставаться рядом несмотря ни на что, забить на улицу, на школу. В тот год матери лишилась и моя маленькая сестра. А потом я узнал, что через два месяца после моего рождения мой чёртов папаша изменил маме с другой и заделал ей ещё одного ребенка. Мою первую единокровную сестру, которую я не знал шестнадцать лет. Юлька тоже была не полностью родной, от другого человека. Маминого школьного друга. Но отцу уже было всё равно. Сейчас он большую часть времени жил с Дианой, вернулся к ней с полгода назад. Она нормальная женщина, о первой семье отца узнала недавно, даже переживает за нас с Малой, как мы справляемся по хозяйству. И иногда тайно передает нам еду. …После смерти мамы весь следующий год я плакал по ночам, совсем тихо, чтобы не разбудить сестру. Отец, разумеется, винил меня, упрекая за то, что я не заботился, а, будучи рядом, только высасывал из матери силы. Лет с пятнадцати он начал меня бить. Всё время кричал «У тебя самого есть только ты сам!» Останавливался, только когда в комнату забегала со слезами мелкая. Он сам стал отцом слишком рано и без своего на то желания, в двадцать лет. Я был для него наказанием и неприятностью. Оковами. Грузом. Злокачественной опухолью. Которая убила мать и от которой он сам теперь не мог избавиться… Всё время твердил «Твой батя тебя бьёт, потому что любит! Кто те ещё правду скажет в лицо, если не твоя семья?» Моя семья умерла четыре года назад. Двадцать первого апреля две тысячи тринадцатого… Но для мамы — ещё раньше, когда отец изменил ей, ослабленной, с двухмесячным мной на руках. Она сумела его простить, потому что он вернулся. Она не знала, что он ушел от этой женщины по той же причине, сделав нового ребенка. Родители пытались жить одной нормальной семьёй, но я с самого детства чувствовал, что что-то не так. Появились проблемы с поведением, оценками, деньгами, отец снова начал уходить. Мама нашла утешение у своего школьного друга. Так родилась Юля. Она не говорила дяде Жене, что дочь от него, не хотела обременять. Юлька стала для неё кусочком тепла и любви, хоть и на очень короткое время… Малая — всё, что осталось у меня от Неё. И по сей день я как мог оберегал её от того одиночества, что испытывал сам, будучи ребенком. А сестру, которую я прежде никогда не видел и познакомился только недавно — от всех ублюдков мужского пола, которые когда-либо могли причинить ей боль, как мой чёртов папаша — моей маме. Я никогда не позволю никому забрать у меня контроль или потушить мой заново вспыхнувший огонь. Я был той гребаной огненной стеной, ограждающей моих близких от дерьма, что творилось в реальном мире. И дабы гореть — я сам творил его, бесконечно заливая бензином все препятствия на своём пути. И даже больше.

***

Я быстро вжился в роль охранного пса единокровной сестрёнки и уже месяц успешно мясил говнюков, которые к ней приставали. Повезло, я мог делать это регулярно, она училась в моей школе, на класс младше, потому что поздно пошла в первый. В бабском кругу не состояла и по сути не была в статусе девчонки, зато ебать какая завидная «невеста» для местных пацанов. Из-за её первого старшего братца, сына Дианы, который обладал неоднозначной славой в криминальных кругах… Сегодня утром перед уроками, на которые я постоянно опаздывал из-за того, что каждую перемену бегал к ней и следил за порядками у скорлупы, я уже успел навалять одним долбоящерам. — Я те щас его в рот засуну, и у твоего дружка отсосать заставлю, поал?! Ещё раз к ней подойдёшь! — залетев в свой кабинет, как ебаная боевая граната без чеки, я накинул на плечо расстёгнутый рюкзак и показал в сторону убегающих от меня факи с обеих рук. — Так, это что такое! — Шмара-Тамара как всегда взвыла сиреной, чуть стекла из очков не выпали. Класс уставился на меня. — Попов! Неужели соизволил снизойти до нас, простых смертных? Нахуй она всё время так говорит, как императрица из учебника по истории? — Нахер сходи, — ответил я загнанным волком, чувствуя, как от множественных взглядов начинаю гореть яростью внутри. Так бы и уебал портфелем это сморщенное лицо бульдога в очках… Кто-то по пути протянул мне листок и ручку и я с этим набором развалился на последней парте. Всегда свободна, моё место для передышки. Обычно за утро до школы я успевал устать — сначала готовил завтрак из какого-нибудь замороженного говна или яиц, потом сборы малой в сад, путь через дворы, какие-нибудь доебки старших, шакалка мелочи у скорлупы, сварка на этаже сестры, ругань завучей… Голова нещадно гудела. Меня неплохо уебали. Кажется, я бровью разнёс стекло у кнопки пожарной тревоги, об которое меня приложили те двое. А, поебать. Две вещи у настоящего пацана никогда не заживают — это рожа и костяшки. Я переждал алгебру до звонка, с каждой минутой чувствуя, как саднит и сушит в горле от тяги курить. У самого запаса не осталось, последние сиги я выронил где-то на улице. Но я знаю, у кого стрельнуть. У кого точно всегда есть то, что меня порадует. — Сига есть? — я навис над Тохой, своим бывшим дружком, пацаном из соседнего района нашей группировки. Хоть мы и враги, но это так, на улице. Он мой ровесник, одноклассник, соратник, мать его. Не откажет же он мне в удовольствии, которое сам прекрасно и регулярно разделяет. Тот, кажись, здорово прихуел. Я наверное слишком близко встал, что он аж шарахнулся, не ожидая, что я вообще с ним заговорю. А не общались мы как раз класса с пятого… Шпала выпрямился во весь свой шестиметровый рост и трехметровую подкаченную на Зарницах ширину, сунулся в карманы штанов, поозирался, так наивно переживая, что кто-то на нас смотрит, хотя всем было поебать. И скрытым жестом протянул мне сигарету от бедра к бедру. Секретные архивы Кремля мне передает, батюшки, вы посмотрите… Но его умение не задавать лишних вопросов, щедрость и отзывчивость мне угодили — я усмехнулся этой спецоперации и даже подыграл, выпрямившись следом и прижавшись бедром и ладонью к его ноге с сижкой, задницей прикрывая обзор со стороны учительского стола. — Мерси, — я подернул бровями, намекнув Антохе, что отметил наш дружеско-вражеский коннект, и сунул руку в карман. Надо наверное было пригласить его с собой, Шастун же тоже пацан, это вроде невежливо, не по этикету курильщика… Да поебать мне было на эту моралистику, я одиночка. Увидят, ещё засмеют. — За гаражи сегодня не ходи, — вдруг бросил мне вслед Антон. — Металлурговские там нычку прячут. Ха! Смотри портфельчик не обоссы от страха — я сегодня там на стороже стою, в доле со старшими. Но нашим об этом знать не обязательно. Сука, такой боязненный, а ещё в суперах… — Ага, мне похуй. Я пулей вылетел из класса, глянув в телефон, сколько осталось до звонка и успею ли я найти тех гандонов и потушить об одного из них бычок.

***

Уроки закончились. 13:57. Отлично, я успеваю. На делюги опаздывать нельзя, особенно, к старшим. Особенно, чужого района. За такие связи меня положено отшить, но разрешение ходить через улицы Металлурговских стоит всех рисков. К тому же, я не крыса, я не играю против наших пацанов. Мне просто очень нужны были деньги. Скоро весна, а у малой нет нормальной одежды и в холодильнике шаром покати. На батю надеяться бесполезно, а у Дианы или соседок принимать домашнюю еду уже как-то стыдно. Сейчас такие времена, что подниматься можно было только незаконно. Сраный общаг всегда почти до остатка забирали старшаки на вписки, никакой благородной помощи от своих ждать смысла нет. «У тебя самого есть только ты сам». — Здоров! Блять! Два метра ростом, здоровяк, а появляется изнеоткуда, двигается кошкой. Или я настолько крепко в мысли ушел… — Ага, — бросил без интереса я, не глядя на Антоху, идя вперёд. Хоть бы отъебался и не увидел, куда я направился. — Решил взяться за учебу? — Кудряш начал задавать дурацкие вопросы, а я — раздражаться и ускорять шаг. — Ха-ха, не-е, звание главного зубрилы у тебя никто не отнимет. — усмехнулся я, надеясь, что моё нежелание с ним разговаривать четко слышно в интонации. Но у Шастуна, видать, знатные проблемы со слухом. — Держи. — Длинный протянул мне листок с примерами. — Нахера? — нахмурился я, не вынимая рук из карманов. — Это основные уравнения темы, по типу таких же будут в итоговой контрольной, а по ней ставят оценки за эту четверть, — загрузил меня парень. — Не сдашь матан, могут не перевести в одиннадцатый с твоим прошлым. Если ты, конечно, сам не собираешься уйти… Бла-бла-бла, ну ты гонишь? Так захотелось в сугроб его толкнуть с его сраным листочком. Ещё глаза так типа безразлично отвёл, якобы ему похер и он просто идёт в ту же сторону. Бля, ну он прав так-то. Я уже близко к повороту — увяжется, спалит, куда я иду, и растреплет нашим. — Уговорил. — я быстро забрал листок, смял и запихнул в нагрудный карман. Мы дошли до перекрестка улиц и я резко сменил направление, посчитав, что наш разговор закончен и Шпала от меня отстанет. — Куда ты? Но, сука, нет. Вот чё он прицепился? — На забив. — крикнул через плечо я, перепрыгивая колеса. Это дела нашего района, ему точно будет не интересно. — Там же не наша территория! Арс! Старшие узнают, Воля тя на турник насадит! Это была последняя капля — я вскипел. Хорошо, что был уже довольно-таки далеко, чтобы не начистить этому крикливому ебало. — А ты громче об этом ори, ебать, Шпала! — прохрипел я, чувствуя, что на холоде мои голосовые связки меня подводят. До назначенного места я шел с мыслью о том, станет ли кучерявый рассказывать нашим о моем тайном сговоре с чужими или забудет на следующей же остановке.