Горящие сердца

Pov: Антон

В шумном коридоре на перемене мы пересеклись коротким толчком плеч. И хмуро и немногословно договорились встретиться на пустыре после уроков. И вот, не присутствовавший мыслями ни на одном из последующих уроков, я был здесь. За гаражным кооперативом, где начиналась промзона. Вокруг раскинулись высокие обледенелые сугробы грязного цвета в пыли и мелких камнях, раздробленный машинами раскрошившийся асфальт, местами залитый лужами с бензиновым разводами в грубых и рыхлых серо-желтых корках бугристого льда. Тишину, непривычную для живущего вблизи дороги и кольца меня, нарушало лишь редкое карканье любопытной вороны, шныряющей по крышам в поисках всякого. Я был здесь совсем один. Все гаражи заперты, ни одной машины на ТО. Небо белое, с серыми облаками. Словно кадр из шпионского боевика. Мы с моим врагом встречаемся, чтобы помериться хуями стволами. Я нервно сжимал и разжимал кулаки в карманах спортивок. Разумеется, я переоделся. Школьная одежда стоила половину маминой зарплаты. Куртку только будет жалко… Может, сниму. Хотя холодно. Где-то за ближайшими гаражами послышались быстрые ритмичные шаги и хруст ледяной крошки под подошвой тяжёлых берц. Это он. Неожиданно для самого себя я в мгновение испугался и выпрямился, словно противник нападет на меня сразу без предупреждения — получить в челюсть носком берца мне сегодня совсем не хотелось. Но не будет же он таким жестоким… Мне даже кажется, что мы и драться особо не будем. Арс спокойно шел навстречу по дороге и докуривал сигарету. Я молчал. Когда между нами осталось где-то метров пять, он остановился и дотянул бычок, выкинув его в ближайшую микро-лужицу, громко сморкнувшись через глотку. — Не зассал? — бросил мне негромко брюнет с корочкой крови над бровью. Зачем он это сказал? В голосе будто умерла надежда на то, что я не приду. И досада от того, что я всё-таки здесь. Мы не двигались с места, имитируя сосредоточенность и внутреннее самурайское спокойствие, хотя оба были напряжены и натянуты как лески. — Тех, кто ссыт, до старших не поднимают, — сурово по-чапаевски бросил я, словно солдат перед лобовым выстрелом из танка в грудь. Мы кусали друг друга словесно, подогревая кровь в наших жилах, словно звери. Поднимая адреналин для предстоящего месилова. Кто из нас бросится первым? Но Попов абсолютно точно что-то от меня хотел. И это не драка. К ней он переходить не спешил. Я видел, как он мялся и тянул время. И злился на себя за то, что не может начать. Ему нечего мне предъявить и этот спор был глупым, решение о поднятии на возраст принимали не мы. В таком случае, ему следовало бы драться с Пашкой. — Тех, кто на оценки надрачивает и физруку сосёт — как бы тоже, — тише добавил в ответ Арсений, сплюнув в очередной раз. Сунул руки в карманы черных адидасов и, растопырив штаны пошире и нагло задрав голову, с вызовом посмотрел на меня из-под густых черных бровей. Этот гандон знал одну мою слабость. Спровоцировать меня напрямую и вот так — остро и точечно — очень легко. Я, сука, ненавижу, когда меня принижают за успехи в спорте или нормальную успеваемость, несвойственную пацанам, приравнивая это к слабости. Особенно, когда я кому-то с этой самой успеваемостью искренне пытался помочь… Ну что же. Видел бог, я этого не хотел. Я медленно и решительно подошёл к Попову и сразу замахнулся кулаком в область лица — конечно же, я промахнулся. Я всегда дрался наугад, «по-щенячьи», как говорил Учитель — махал руками, крутился, прыгал, наваливался, падал, дергался, тягал за куртки и почему-то все время зажмуривал глаза. Потому что сам бы я не смог напрямую ударить человека… Моим телом двигал гнев, агрессия, тестостерон, несдержанность. Страх. Паника. Инстинкты. Арсений пригнулся и бросился мне под грудь всем корпусом, быстро повалив на асфальт, и сам завалился сверху, не отпуская захвата. Не предусмотрев того, что мои кулаки всё ещё могли покрывать его голову и спину хоть и слабыми, но тумаками. Прикрыв атакованный затылок в старой лыжной шапке, парень все же отпустил меня и, спотыкаясь и скользя, отполз в позе зека в сторону. Его колени и моя куртка быстро стали мокрыми. Мою злость уже было не остановить — я шустро вскочил длинноногим паучком и применил такой же прием по заваливанию соперника — поскользнулся и шмякнулся животом ему на бедро, ухватив его за руки. Внезапно Арс рывком высвободил одну и, разъяренный поражением, резко врезал мне по лицу, разбив нижнюю губу. Я прямо почувствовал, как его костяшка напоролась на край моих зубов, на что мы оба отреагировали рыками — он стонущим, я — шипящим. Быстро вставая на ноги, я не удержался и пнул его по бедру: больше выглядело, будто я обиделся, что друг сломал мою башню из песка. Прижимая рассеченную руку к груди, Арс не упустил момент и подсек только что поднявшегося меня ногой — я здорово так приземлился на копчик, не выдержавший амортизацию локоть и отшибленные следующими ребра, расцарапав ладонь о крошку льда. Видно было, что мы оба запыхались и желания, прыти и сопернического духа здесь и близко не возникало, мы быстро утомились этой бессмыслицей. Энергии, как и причины мутузить друг друга дальше — не было. Превозмогая боль от ушиба, я обрёл опору и перевернулся быстрее, чем медленный Арс, и, подползая к нему, не позволил сопернику встать резким и прямым ударом кулака по носу. От боли и дизориентации Попов отвернулся, закрывая лицо — из ноздрей закапала кровь, чего я, закашлявшись сам, не увидел. И следом очередным рывком за расстегнутый край куртки дёрнул Арсения к себе, усмиряя его, в надежде уже на победную, подчеркивая, что я ему не соперник и пытаться позориться дальше не стоит. Это было ошибкой. Молниеносная голубоглазая разъярённая кобра схватила мой рукав и, в миг оказавшись верхом на мне, заломала обе руки крестом, придавила их коленом к ребрам и принялась душить. Судорожно сшмыгивая предательски сочащуюся из разбитого мною носа кровь. …Я уже дрался до этого, много раз. Но именно сейчас я испугался. Вида крови на лице своего друга детства. И ощущения его удушающей хватки железно сцепленных яростных ледяных рук на своей горячей шее. Рук человека, с которым я делил лучшее беззаботное время своей жизни, солнце, мороженое, качели, трансформеров, футбольные голы… Я испугался от того, что Я нанес ему эти удары. Причиняющие много, очень много настоящей боли, чем какое-либо мимолётное слово или толчок на сварке. Не знаю, истинно ли это было тогда, но мне показалось, я разглядел в его глазах обиду и слезы. Злость обиженного мальчика, который вот-вот заревет горькими горючими слезами и просто не может справиться с разрывающей его изнутри обидой. Этот взгляд на знакомом лице мальчишки из моего детства заставил меня тут же полностью обессилить и отчаяться. Я кашлял, страшно и громко. Я здорово ударился спиной и затылком об асфальт, и если бы не куртка, точно выплюнул бы лёгкие ему в гневное лицо. — С-сука… — Попова затрясло от усилий. Усилий удержать свои тиски на грани. Я не понимал тогда, но в тот момент мы оба злились на то, что нашей былой теплой детской дружбы уже нет и тех невинных мальчиков не вернуть. Улица и законы каменных джунглей украли всё это у нас. Это время, радость, близость и спокойствие. Уличные будни научили нас быть жестокими и впустили в наши души злобу. И теперь натравили друг на друга, как бойцовских псов. … Сейчас Арсений злился не на меня, я был лишь объектом его боли и испепеленных огнем мнимой навязанной вражды воспоминаний, которые у нас безжалостно отобрали. И я очень хотел, чтобы в следующую секунду он это понял. — Арс… Отпусти, — едва разборчиво прошипел я, в полном смирении и с надеждой на его жалость прося о пощаде и милосердии. Взывая к его человечности, к тому маленькому мальчику с небесно голубыми глазами и нежной мягкой челочкой, который всегда улыбался мне сквозь льющийся теплый свет уходящего солнца…

Pov: Арсений

Как я здесь оказался? Что ж. …Раньше, когда только учился драться, я всегда боялся бить с преимуществом, атаковать напрямую, в лоб, наносить контрольный. Потом сказал себе — просто сделай, отпусти свой адреналин. И у меня получалось. Паузы перед последним ударом становились все короче, но сейчас… Сейчас я просто не мог на это решиться. И впервые за несколько лет застопорился так надолго. У меня не получилось перебороть себя с этим выскочкой. Что-то внутри меня, что во мне — к нему, было сильнее. И очень глубоко. Но оно было и оно, сука, испортит всё, вырвавшись наружу. Я должен, наконец, просто это остановить. Закончить с ним, потому что мне это не нравилось! Мне в грудь и плечи отдавался каждый удар, словно били меня, словно мой кулак пружинит от воздуха. Словно я бью беззащитное маленькое животное… Мне нравилось сталкиваться с ним, хватать, чувствовать вес и силу его тела, его рук на себе, влетать в его пространство, вдыхать его воздух и выдыхать в его лицо свой. Но не причиняя боли. Я хотел его запиздить или… Пожалеть. Запиздить за то, что он вызывает во мне чувство жалости и сожаления. За то, что этот парень делает меня слабым. Настолько, насколько я не чувствовал себя уже давно. Какого хера я творю… Я не знаю. Но что-то в моей бошке сейчас точно должно взорваться.

Pov: Антон

Когда он остановился, я вдруг резко вспомнил прием, о котором рассказывала на учениях женского круга сестра — как вырваться из-под насильника. Ситуация сейчас была, конечно, не совсем такой же, но чтобы спасти своё ебало, я мог применить что-то подобное. Я резко толкнулся тазом наверх, дабы сбросить тушу Попова с себя и кувырнуться в сторону, но, угодив пахом точно ему в очко, бёдра в бёдра, я подбросил парня на себе как на качелях и тот по инерции верхней частью тела, всем своим широким корпусом и плечами в дутой куртке, полетел лбом куда-то за мою голову — короче говоря, в асфальт. И чтобы не угодить и без того разбитым рылом в лёд, ловко раскинул ладони по сторонам на мокрый колючий асфальт, освободив мою шею и весь мой корпус. Не успел я громко, как карикатурный утопающий из бассейна, резко пришедший в себя, хапнуть целую грудь воздуха, как мои обессиленные не сопротивляющиеся тонкие запястья были перехвачены и прижаты к асфальту вышеназванными ладонями. Чтобы я не врезал ему, воспользовавшись открытой позицией. Позиция, конечно, оказалась непростая (а, блять, золотая). И очень даже вызывающая. Как же он раскален, ни секунды без бдительности. Осознавать это было ужасно. Так сражаются за свою жизнь только те, кого забивают насмерть…

Pov: Арс

Руки мои в упоре фактически на кулаках на его ладонях уже не выдерживали — меня просто трясло от слабости, злости на себя и вида разбитой губы Антона перед моим лицом. Мокрой, окровавленной, распухшей, ярко розовой… Я не мог поверить в то, что я виноват в этом и делаю всё это сейчас. Я ведь хочу совсем не этого. Мои волосы намокли и острыми тонкими сосульками свисали параллельно лбу над его лицом. Крестик выбился из-под толстовки и цепочка тоже болталась между нами. Шаст смотрел на меня огромными щенячьими глазами. Без доли гнева. И обвинения. С немым и в то же время оглушительным вопросом «Что ты делаешь???» Я больше так не могу.

Pov: Антон

«Ты не виноват» — произнес я, обращаясь к нему в мыслях, и со всей преданностью и силой былой дружбы, переводя дыхание распахнутым ртом, насколько мог подался подбородком вперёд, не поднимая головы от земли, и не сводя с Арса взгляда. «Я знаю, ты не способен». Но я не знал… На что способен мой новоиспеченный соперник, решивший доказать мне, что его былые чувства ко мне с этого момента изменились раз и навсегда. В следующую секунду он набросился на меня, без шанса на сопротивление и доминацию с моей стороны, впившись разжатыми горячими губами в область широко раскрытых моих. Убийственно крепко всасывая их, жадно кусая, словно это был новый прием по удушению. Это дало мне такой разряд тока, что буквально перезапустило мое сердце заново, разогнав до предела, на полную силу. Клянусь, в этот момент что-то возникло у меня в груди, родилось внутри меня, словно распустившийся цветок.

Pov: Арс

В эту минуту я впервые за несколько лет отпустил контроль. И позволил себе действовать так, как мне хотелось. Будто бы мне уже нечего терять. Передать вам не могу, какое же это, черт возьми, облегчение. Словно тяжеленный груз упал со всего тела, груз, который ты раньше не ощущал, потому что просто привык. Атмосфера давит на нашу голову с силой примерно в сто килограмм? Так вот, в эту секунду я воспарил в невесомости. Вместе с ним. Мне больше не хотелось причинять ему боль в свое удовольствие, а хотелось создавать это удовольствие вместе с ним, купаясь в лучах, которые пульсировали в моих закрытых глазах. Мы можем это делать. Прямо сейчас.

Pov: Антон

Я крепко схватил его за затылок одной освободившейся рукой, не позволяя хоть немного отстраниться, хоть он и не собирался, и сам приподнялся за счёт пресса. Пробитого им совсем недавно. Вот, что это было. Вся суть. Всё это время мне не казалось. Не казалось, что он такой же. Что между нами есть нечто настолько близкое и общее ментально и физически, что кроме желания двигаться ещё ближе, глубже, теснее, смелее к нему у меня больше ничего в голове не осталось. Я открыл для себя Арсения Попова заново, новый человек появился в моей жизни и стал мне ближе совершенно по-новому. Так не похоже на меня, так смело, пошло для первого раза… Я сейчас явно столько его границ нарушал, как для, возможно, и его первого раза с парнем.

Pov: Арс

Впервые за много лет я не смог себя удержать. Вся правда была в том, что этот чёртов дрищ сделал меня сраным педиком без воли и разума, одержимым одним человеком с самого детства. Всё это время. Я хранил это осознание в себе, глубоко за стенками внутренней гомофобии, и не признавался никому, даже самому себе. Я никогда не был ни с кем в отношениях и не смогу. Он в моей голове отнял у меня способность быть нормальным.

Pov: Антон

Он не умел в истинных чувствах быть жестоким и причинять человеку боль, я это просто знаю. Арсений искренне не хотел быть таким, я понял это в его поцелуе, в том, как он сразу же отпустил мои руки… А потом и меня, отстранившись с судорожным, почти собачьим дыханием, лишь на пару сантиметров на случае, если непреодолимое желание вернуться настигнет его затуманенную голову в следующий же миг. И оно бы возникло у нас обоих, если бы не логичное желание банально определиться с тем, что теперь между нами происходит. И почему мы, блять, валяемся в холодной луже льда. Все мысли и чувства в миг просто потухли, затянулись непроглядной пеленой. А в груди лишь колотилось мое живое и трепетное сердце. Он смотрел мне в глаза. И не ненавидел. Небо над нами было настолько белоснежным, далёким и слепящим, что казалось, будто это сон. А Арсений в нем — мой личный падший ангел. Но самым честным во всем этом были его глаза. Такие же чистые и светлые. И то, как ощутимым жарким пламенем горели ранки на моих губах, истерзанных им несколько мгновений назад. В следующую секунду эхо гаражей донесло до наших ушей крики мальчишек и грохот ледяных снежков о гаражные стены. Сюда кто-то идёт, нас не должны увидеть! Попов молниеносно грубо оттолкнулся от моих рук, чуть не протоптавшись по мне своими грязными берцами, вскочил, подбирая пачку сигарет и выпавшую зажигалку, и огляделся по сторонам в поисках ближайшего пути тайного побега. — Расскажешь кому-нибудь — убью! — он громко и угрожающе выкрикнул это сиплым голосом со всей эмоцией отчаяния, пока я поднимался на ноги, не чувствуя больше боли. Только слабость и тоску, что это закончилось и нас прервали. И он сбежал от меня. И я разбил стекло на телефоне, который обнаружил на льду. Схватил его и, шатаясь, забежал за ближайшие гаражи в другой стороне. С грохотом прислонившись мокрой спиной к тонкой ржавой стенке, я попытался отдышаться. Далеко убежать я не смог — кружилась голова, в венах на висках пульсировали мощные потоки крови. И куча перебиващих друг друга мыслей. Какие-то пустяковые — разодрал куртку, разбил телефон, рожа грязная и в крови, а какие-то гораздо важнее — мы целовались с Арсением! я и Арсений! Шастун и Попов! прямо в губы! даже с языками! я чувствовал его горячий язык, как они касаются! особый вкус нашего поцелуя! неповторимый, прекрасный, сладкий! у меня, блять, окаменело всё в штанах! Я поднес мокрую от пота и снега ладонь к лицу и коснулся губ дрожащими кончиками пальцев. Казалось, по ним бегает ток и щиплет искрами содранную слизистую. Они вибрируют. Словно натёртые. Словно крылья трепещущей бабочки в сетях смертоносного паука за секунды до неминуемой смерти. Он ведь первый?.. Первый меня поцеловал?.. Пожалуйста, если это да, я сойду с ума… И зачем… Зачем?.. Боже, как мне страшно. Я слышал крики скорлупы через пролет, как они уже пинают ледышки и прыгают в сугробы на месте, где мы валялись. Не подозревая о том, что здесь минуту назад происходило мессиво. Что, если он сделал это, чтобы потом рассказать? Рассказать всем, кто я. Он ушел и через минуту снова стал для меня врагом. Чужим. Непредсказуемым. Но теперь я боялся в разы, в десятки раз больше, что он меня предаст. Я стоял в холодном углу за чьим-то гаражом и смотрел на сереющее небо, зависнув, переводя дыхание, чувствуя, как засыхает тонкой корочкой кровь на лице. Как теплеет мокрая ткань к телу, а я начинаю замерзать до костей и чуть трястись. Стоял, совершенно забыв интонацию, с которой он прокричал мне те слова вслед. Интонацию тотального страха.