Хранитель сакуры

      Чонгук лежал на кровати и страдал. Щека горела огнем, а всё благодаря тяжелой ладошке Сиу, оставившей на ней памятный отпечаток. Голова тоже раскалывалась — как только вспоминал визгливые вопли этого идиота, сразу хотелось либо умереть, либо выпить что-нибудь крепче двух банок дешевого пива.       «М-да. Так тупо потерял парня. Даже объясниться толком не смог…» — горько подвёл итог Чонгук и уставился в потолок.       Желудок протянул жалобную трель. Ну да, кроме пива в нем сегодня ничего и не было. Пришлось вздохнуть и подняться с кровати. Кухня радовала чистотой, но пустой холодильник практически повергал в бездну отчаяния. Чонгук начал шерстить полки, и — о чудо! — нашел последнюю, сиротливо лежащую пачку рамена. Спасение!       — Ну рамен, так рамен, — буркнул он, не питая иллюзий насчет собственных кулинарных талантов. — Пища богов, ага.       Он налил воду в кастрюлю, поставил на плиту и спустя пару минут уже нервно переминался с ноги на ногу, глядя, как появляются первые пузырьки. Во рту предвкушающе скапливалась слюна.       И вот, кульминация: он вскрывает пакетик, готовый засыпать лапшу в кипящую воду… как вдруг телефон бодро «пиликнул». На экране высветилось заветное: «Мама».       — Ура! Мама! Вкусная еда! — радостно выдохнул Чонгук и дернулся за телефоном.       Все бы хорошо, вот только пакетик тоже дернулся. Сухая лапша рассыпалась по плите золотистым дождиком, только не праздничным, а, сука, катастрофическим.       На секунду Чонгук застыл, а потом лапшинки дружно вспыхнули.       — Бл-я-я-я-дь! — протянул он и, не думая, схватил кастрюлю. А в кастрюле, внимание, кипящая вода.       Он с диким криком вылил всё это прямо на плиту, заливая начинающийся мини-пожар.       Дым. Пар. Орущий благим матом голодный Чонгук, машущий обожженными ладонями. И вишенка на торте — ещё раз бодро пиликнувший телефон. Тлынь-тлынь.

***

      Чонгук сидел на диване в гостиной, уставившись в давно потухший экран телефона. Сообщение от мамы всё ещё крутилось в голове на репите:       «Гук-и, милый, у нас такая хорошая новость! Твоего папу повысили! Но условием было, что уже в понедельник он выйдет на работу в новой должности — креативного директора, представляешь! И офис! В Париже! Гук-и, это такая радость, да? В общем, мы с папой быстренько собрали вещи и уехали. Времени совсем мало было, такие шансы не упускают. В общем, мы с папой подумали: ты у нас уже совсем взрослый, мы тобой так сильно гордимся! Так что ты спокойно сможешь пожить и без нас. Думаю, за домом ты следить вполне в состоянии. Институт закончил, так что скоро будешь зарабатывать кучу денег. Мы тебя любим, сынок. И верим в тебя. Удачи во взрослой жизни!»       — Ага, взрослый, — пробормотал он, мрачно закинув голову на спинку дивана. — Только даже сраный рамен сварить не способный.       За папу он радовался искренне. Тот несколько лет ждал этого повышения, заслужил на все сто. За маму тоже — она с детства мечтала о Париже, каждый год трепала им нервы: «вот бы на Монмартр, вот бы на Эйфелеву башню». Теперь мечта сбылась. Круто. Чонгук рад. Честно.       Но, блин, ему-то что теперь делать?       Он мысленно начал перечислять свои «взрослые» умения.       Стирка — да легко. Есть же стиралка. Кнопка «старт» и готово. Правда, развешивать влажное белье он всегда люто ненавидел. А потом это все еще ж и гладить нужно! Б-р-р.       Уборка — ну тут посложнее, но тоже вполне решаемо. Пыль протирать нудно и долго, но не сложно. Пол — есть робот-пылесос, главное не забывать, что он жрёт носки, и что сначала сухая уборка, а только потом — влажная.       Любимые мамины клумбы… Ну, он вполне искренне понадеялся, что полива достаточно. Потому что в них не разбирается совершенно. Цветут себе и цветут. А что там цветок, а что сорняк — дело ясное, что дело темное.       И тут, конечно, упёрся в самое больное — еда.       Чонгук поёжился, вспомнив, как ещё пару часов назад сначала стоял с руками под ледяным напором воды, потом мазался какой-то вонючей мазью от ожогов и параллельно матерился, как потом оттирая плиту от полуобугленной лапши. В этот момент он дал себе клятву: к плите больше не приблизится и на пушечный выстрел. Даже под угрозой голодной смерти.       Живот в ответ громко заурчал, будто специально высмеивая его героическую решимость.       — Ну да, жрать хочется, — согласился с ним Чонгук и шлёпнулся боком на диван. — А что делать-то будем, умник?       Чонгук реально был уверен, что еда сама найдёт дорогу к нему домой. Ну, XXI век же на дворе, доставка есть у каждого второго ларька. Так что он, не особо парясь, ткнул в приложении в самую большую пиццу с мясом и сыром, добавил колу для приличия и радостно нажал «оплатить».       Ага, держи карман шире.       Экран мигнул, выдал ошибку красивого красного цвета и всё. Деньги на счёте есть, пицца ждёт, а приложение тупо посылает его на три буквы. Чонгук сжал зубы, попробовал ещё раз. И ещё. И ещё. Через двадцать минут он уже всерьёз хотел разбить телефон об стену.       — Да твою ж мать, — процедил он, снова уставившись на тупое сообщение: «Ошибка оплаты. Попробуйте позже».       Он решился позвонить в банк. После десяти минут бодрой музыки и рекламы кредитов, его наконец соединили с оператором.       — Добрый день, у вас временно заморожен счёт, — весело сообщил тот голосом человека, которого не волнует, что кто-то тут вот-вот сдохнет с голоду. — Произошла ошибка, мы уже работаем над её устранением. Максимум двадцать рабочих дней.       — Двадцать… чего?! — заорал Чонгук так, что аж сам вздрогнул. — Вы издеваетесь?!       — Понимаем ваше недовольство, — всё тем же сахарным голосом продолжил оператор. — Но вы можете ознакомиться с условиями обслуживания, там всё прописано.       — Да чтоб вы этими условиями подавились, — пробормотал Чонгук в сердцах и отключился.       Он уже набрал номер мамы, чтобы пожаловаться на несправедливую жизнь, но палец завис над кнопкой вызова. Перед глазами всплыло её сообщение: «Мы тобой гордимся! Мы верим, что ты справишься!»       — Чёрт… — буркнул он и скинул вызов. — Ну раз верите, значит, справлюсь.       В итоге он выгреб все свои заначки из ящиков и курток — мелочь, какие-то купюры. С этой кучей добра поплёлся в ближайший супермаркет.       В магазине он на автомате шёл по рядам, хватая всё, что можно было съесть без участия плиты в приготовлении: хлеб, колбасу, сыр, йогурты, печенье. На всякий случай взял ещё кучу лапшичек быстрого приготовления — чайник-то в доме есть. На кассе у него получился внушительный пакет, который он тащил до дома с гордым видом победителя по жизни.       — Ха, взрослый человек, мать вашу, — пробормотал он, распихивая покупки в холодильник и шкафчики. — Справился.

***

      Сколько вообще можно прожить на снеках и рамене быстрого приготовления? Как показала практика, Чонгук смог продержаться ровно две недели. Ровно четырнадцать дней, тринадцать ночей и двадцать один раз, когда он проклинал все на свете, включая производителя лапши, у которой явственно ощущался привкус отчаяния.       Сначала всё шло вроде бы неплохо. Он даже научился заливать воду ровно по нужную отметку и не обжигать пальцы, когда открывал пластиковую крышку. Первые пару дней чувствовал себя независимым и взрослым. Мол, да, живу один, сам себе хозяин. Но потом всё пошло под откос.       На четвертый день он проснулся от звука собственного желудка, который урчал так громко, будто внутри него поселился голодный демон. На седьмой день Чонгук понял, что его организм начал мстить — кофе уже не бодрил, а лапша вызывала стойкое чувство тошноты. К одиннадцатому дню он стал подолгу зависать у холодильника, открывая его просто чтобы полюбоваться внутренностями — пустыми полками, банке кетчупа и одинокой морковке, высохшей до состояния древнего артефакта.       На двенадцатый день он попытался сварить яйцо. В итоге сгорела кастрюля. Неизвестно как, но факт оставался фактом.       На тринадцатый он уже искренне начал задумываться, сколько стоит повар на час и есть ли доставка домашней еды с оплатой натурой, потому что карточка-то всё ещё была заблокирована.       А на четырнадцатый день, когда он уже чувствовал себя как герой реалити-шоу «Выживание», позвонила бабушка.       — Гук-и, — раздался в трубке её голос, знакомый и чуть тревожный. — Ты чего пропал? Ни слуху, ни духу. Или опять с друзьями пьянствуешь?       — Ба-а-а, — выдохнул он с такой интонацией, будто ему кинули спасательный круг. — Ба, я умираю.       — Что опять?       — Еды нет, — просто и честно ответил Чонгук.       На том конце повисла короткая пауза, потом послышался тяжелый вздох, который говорил всё без слов.       — Господи, — сказала бабушка тем самым непередаваемым тоном, в котором было и осуждение, и жалость, и вечная вера, и понимание, что внук идиот, но родной же. — Ладно. Приезжай. Пока не умер с голоду.       Он не стал дожидаться второго приглашения. Буквально через пару минут уже натягивал худи, хватал ключи и выбегал из дома.       Дорога до бабушки казалась ему путём из тьмы к свету. На остановке он нервно топтался, как зверёк перед кормёжкой, и даже автобус, который обычно раздражал своим запахом бензина и теснотой, сейчас казался ему транспортом мечты.       Когда наконец добрался и открыл знакомую калитку, его встретил родной запах — смесь жареного лука, чистоты и чего-то уютного.       Чонгук переступил порог и громко крикнул:       — Ба, я пришёл! И я голодный!       Из кухни донёсся стук кастрюли и недовольное бурчание:       — Снимай обувь, поросёнок, и руки мой.       Чонгук усмехнулся. Домашние звуки. Домашние запахи. Домашняя еда. Черт, он и забыл, как это ощущается.       Он рванул к кухне, а желудок радостно заурчал, были бы руки — захлопал бы в ладоши, предвкушая, что на этот раз вместо лапши его ждёт что-то настоящее — с мясом, вкусом и любовью.       На кухне пахло так, что у Чонгука аж желудок свело от восторга. Кипел кимчи-ччиге, шкворчал пульгоги, а из рисоварки шел аромат, который напоминал ему о детстве и о том, что нормальная еда — это вообще-то не миф.       Бабушка стояла у плиты, вооружённая половником и неизменным передником с уточками.       — Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Сейчас всё будет.       — Ба, — выдохнул Чонгук с почти религиозным трепетом, — я, кажется, сейчас заплачу от счастья.       — Не реви, слёзы солёные, не дай бог еще еду пересолишь.       Он рухнул за стол, будто боялся, что еда может испариться, если промедлит хоть секунду. Бабушка поставила перед ним тарелки, и он едва не простонал: от супа шел пар, мясо благоухало, а кимчи выглядело как произведение искусства.       — Ба, — с чувством сказал он, — если ты сейчас попросишь меня продать душу, я даже не стану торговаться.       — Душа мне не нужна, мне нужно, чтобы ты ел, — отрезала она и уселась напротив. — Рассказывай, как ты вообще выжил.       — Ну… — Чонгук почесал затылок. — Было тяжело, но я держался. Рацион у меня был… инновационный.       — Это как?       — Рамен, снеки, кофе, — быстро выдал он и, увидев её взгляд, поспешно добавил: — И еще бутерброды!       — Бутерброды, — повторила бабушка, как приговор. — И ты после этого удивляешься, что выглядишь как тень человека.       — Я не тень, — буркнул он.       — Ты идиот, — без эмоций констатировала она и подлила ему суп. — Мама хоть знает, чем ты там питаешься?       — Не-а. И пусть не знает. — Чонгук сделал паузу, потом тихо добавил: — Она бы меня убила, если бы узнала про плиту.       — Про какую плиту? — насторожилась бабушка.       — Ну… — Чонгук поёжился. — Я просто решил приготовить еду. И все загорелось! Чуть-чуть. Ну ладно, сильно.       Бабушка отложила ложку.       — Чонгук.       — Что?       — Скажи честно. Ты жив остался просто потому, что огонь испугался твоей тупости?       — Ба! — возмутился он. — Я учусь на ошибках! И просто перестал готовить…       — На ошибках, — хмыкнула она. — Ешь. Если снова решишь готовить — сначала позвони мне.       — Учту, — промямлил он, запихивая в рот рис. — Ба, ты — спасение человечества.       — Ха, человечество мне не по зубам, — ответила она с усмешкой. — А вот тебя я откормлю.       Он ел с таким видом, будто боялся, что еда кончится и мир рухнет. Горячий суп, сочное мясо, острое кимчи — всё летело в него с космической скоростью.       — Погляди на себя, — сказала бабушка, качая головой. — Щёки провалились, рубашка болтается.       — Это потому что я в форме, — с набитым ртом выдал он.       — Ешь, потом поговорим, — вздохнула она.       И он ел. И впервые за последние недели чувствовал, что живёт, а не выживает.

***

      Чонгук уже собирался отключиться прямо за столом — сытый, довольный и наконец-то не голодный впервые за две недели. Но бабушка, мягко улыбнувшись, попросила:       — Гук-а, побудь со мной немного, ладно? Скучно одной.       Он, конечно, не мог отказать. Потянулся и поплёлся за ней в её «кабинет». Ну, кабинет — это она так называла. На деле там был уютный бардак: книжные полки, старинный комод, цветы на подоконниках, корзины с клубками пряжи и кресло-качалка у окна, в котором бабушка проводила почти всё своё время.       Он плюхнулся на огромный диван и уже вытянул ноги, как взгляд вдруг зацепился за что-то на стене.       Картина.       — Ба, а это что за дерево? — лениво спросил он, но через секунду понял, что это не просто дерево.       Он подскочил, как ужаленный, и подошёл ближе.       — Чёрт… — выдохнул Чонгук.       На картине была та самая сакура. Он узнал её сразу.       — Не может быть, — пробормотал он, прищурившись.       И тут ему показалось, что где-то между ветвей мелькнуло нечто чёрное. Длинное, извивающееся… как хвост той самой черной змеи, что тогда так сильно напугала его.       Чонгук отшатнулся, как будто змея вот-вот оживет и снова на его достоинство начнет пялиться.       — Ба, — хрипло выдавил он, — а кто эту картину нарисовал?       Бабушка, не отрываясь от вязания, ответила спокойно:       — Да я сама, милый. Лет пятьдесят назад. Почему спрашиваешь?       — Просто… показалось знакомым, — ответил он и почесал затылок, чувствуя, как по спине медленно пробежал холодок.       Знакомым? Да это, блин, была та самая сакура.       Бабушка вдруг перестала вязать и уставилась на Чонгука так внимательно, что у него внутри что-то екнуло.       — Гук-а, — произнесла она тихо, — ты… правда видишь эту картину?       Он моргнул, не понимая.       — В смысле — «вижу»? Конечно вижу, — растерянно ответил он. — Она ж передо мной висит, вот.       Бабушка выпрямилась, положила клубок на колени и какое-то время молча смотрела на него, будто решая, шутит он или нет. Потом губы её дрогнули, и на лице расцвела яркая, почти детская улыбка.       — Ах, как же я рада, — сказала она и даже хлопнула в ладоши. — Господи, как же я рада!       Чонгук замер. Чему тут радоваться? Он пришел голодный, а не слепой.       — Ба, ты чего? — нахмурился он. — Ты рада, что я вижу картину?       — Конечно, — она светилась так, будто только что выиграла в лотерею. — Значит, он опять появился. Вот счастье-то!       — Кто он? — переспросил Чонгук, моргая. — И почему это вообще хорошо?       Бабушка загадочно улыбнулась, не отвечая сразу.       — Ну… если он вернулся, — сказала она наконец, — значит, в нашей семье снова будет удача. А я уж думала, всё. Ведь твоему отцу он так и не показался…       — Подожди, — перебил он, в голосе звучало всё нарастающее недоумение. — Ты о ком вообще?!