uncomfortable

санвон наверняка знал, как это выглядело со стороны. и от это становилось еще смешнее. слишком громкий смех, слишком вежливая улыбка, чужая рука на его плече – будто специально, чтобы кто-то видел. чтобы он видел. санвон сказал бы, что всё это случайно, но сам же и позвал лео. просто чтобы не быть одному. потому что одному – хуже, чем с тем, кто ничего о тебе не знает. – хочешь пойти со мной на вечеринку соседей? – саросил он закуривая очередной косячок. лео хмыкнул. – и что я там буду делать, а? твой парнишка будет недоволен, а мне его жаль, искренне, – говорит лео и берет с рук санвона косяк. – с каких пор ты думаешь о чьих-то чувствах? – санвон смеется. – просто сделай вид, что близок со мной. – специально? и что ты хочешь этим ему доказать? – ничего. просто. – ты жалкий и жестокий. – мне все равно. лео что-то ответил, но санвон уже не слушал. ему понравилось, как это прозвучало – мне всё равно. вкусно, будто глоток горького алкоголя после сигареты. если повторять достаточно часто, может, когда-нибудь станет правдой. он представил, как аньсинь увидит их вместе. не сдержит взгляд. задрожит нижняя губа – всегда дрожит, когда тот старается не заплакать. и вот в этом, пожалуй, было что-то приятное. отвратительно приятное. он поймал себя на мысли, что ждёт этого – того момента, когда аньсинь посмотрит, а он отвернётся. он затушил окурок в пепельнице и тихо сказал: – если я буду смеяться – смейся тоже. ладно? лео кивнул. не потому что понял, а потому что не хотел спорить. вечеринка началась. музыка била по стенам, воздух был густым от пота и дыма, кто-то кричал имя, кто-то смеялся, а кто-то уже плакал в углу. санвон чувствовал, как шаги становятся чуть тяжелее, чем должны быть. он будто плыл сквозь людей, не разбирая лиц. всё казалось слишком громким, но при этом – слишком далеким. все эти шутки, песни, чужие прикосновения. в какой-то момент он заметил аньсиня. тот стоял и просто смотрел. санвон сделал вид, что не заметил. наклонился к лео ближе, чем нужно, и что-то сказал прямо в ухо, хотя и сам не слышал, что. смех получился слишком громким, чтобы быть настоящим. и в ту секунду, когда их взгляды всё-таки встретились, санвон понял: всё получилось. и стало невыносимо противно. он отвернулся первым. лео касается его запястья – легко, почти небрежно, – но внутри у санвона будто всё перегорает. мгновенно. музыка вокруг растворяется. смех, разговоры, даже гул басов – просто уходят. остается только запах. тот самый. горелый воск, ладан, чуть сладкий, но до тошноты густой. он знает этот запах. он никогда не уходит. даже если поменять квартиру, город, имя – он всё равно просачивается сквозь стены. так пахло домом. и страхом. мама всегда начинала тихо. крестилась – раз, два, три. зажигала свечу. потом другую. и говорила, не глядя на него: «господи, очисти сердце его от бесовских помыслов, даруй ему чистоту духа и покорность твоей воле». пламя шевелилось, отражаясь в её глазах. санвон стоял босиком. холодный пол прижимался к ступням. и всё время думал – за что? он ведь просто был собой. просто ребёнком. – господь любит тех, кто терпит боль, – шептала мама. и тогда поднимала руку. первый удар всегда был тихим. будто проверка. второй – сильнее. потом всё сливалось в один гул, в котором молитва смешивалась со звуком кожи о кожу. «во имя отца, и сына, и святого духа, прогони тьму из этого ребёнка». он не кричал. сначала – потому что не успевал. а потом – потому что понял, что так проще. в углу стоял отец. всегда одинаково: руки за спиной, глаза опущены. иногда губы двигались – значит, тоже молился. или просто не хотел слышать, как сын теряет голос. «не оставь его во грехе, господи. сделай его покорным». санвон не помнил, когда перестал чувствовать боль. каждый удар становился просто звуком, каждая молитва – шумом, каждый вдох – выживанием. всё закончилось в тот вечер, когда он смотрел на себя в зеркало. синяки, ссадины, глаза – чужие. и вдруг понял: если не чувствовать – жить легче. если смеяться – никто не спросит, что болит. – вот теперь ты чист, – сказал отец, впервые подняв на него взгляд. и санвон улыбнулся. потому что так было нужно. это было тогда, когда его в первый раз поймали за курением. санвон не хотел быть пойманным в тот день. и не хотел быть пойманным аньсинем на той вечеринке. не хотел, чтобы он видел его таким. санвон всегда закрывал за собой дверь – щёлк, замок, и всё, мир остаётся снаружи. но в этот раз пальцы дрогнули. щёлчка не было. и этого оказалось достаточно. – закрой дверь, – хрипло сказал он, не глядя. свой голос был чужой. сухой. как будто вырванный изнутри. аньсинь стоял в проёме, не двигаясь. смотрел на него взглядом оленя, который вдыхает последние вздохи своей жизни. лицо бледное, губы дрожат. руки – тоже. глаза сразу же наполнились слезами, но он держался. и всё равно санвон видел, как что-то в нём ломается. как будто внутри аньсиня что-то треснуло, хрустнуло, тихо упало. он вышел, хлопнув дверью. санвон поднял голову к потолку и выдохнул. рвано, больно, будто он вырвал из себя воздух. в первый раз в жизни ему захотелось уколоться. не понюхать, не затянуться, а именно уколоться. так, чтобы не осталось ничего. чтобы стереть всё. чтобы не думать, не помнить. мало. слишком мало. этого теперь недостаточно. лео не даст ему то, что нужно – слишком правильный, со своими ублюдскими принципами. санвон встал. подошёл к выходу, держась за ручку двери так крепко, что побелели костяшки. он знал: если сейчас аньсинь будет стоять там и заговорит с ним – он сорвётся. ударит. он точно его ударит. это чувство жило в нём давно, тихо, как гниль. всегда хотел. всегда. санвон вышел. и, конечно же, аньсинь был там. он шёл к нему с шагом, который казался ровным, но внутри всё звенело. в груди – застой, в ушах – только один повторяющийся звук: я тебя ударю. я тебя ударю. слово становилось плотнее, как ком в горле, и с каждым шагом хотелось сделать его больше – чтобы вытолкнуть из себя ту пустоту, которая червила изнутри. рука отрывается от тела, летит в лицо, звук удара – глухой, инфарктный, как по мякоти. он видел кровь – чужую, и видел, как на щеках аньсиня расползается удивление, потом горечь, потом тихое, такое разбитое: почему ты?..всё это было так ясно, что санвон почувствовал почти удовольствие – не от боли, а от действия: наконец-то что-то произойдёт, наконец-то разрыв станет видимым, а не горит внутри, как пролитый бензин. он представлял, как пальцы врезаются в щёку, как лицо сминается, как тот падает, и в этом падении – ответ. ответ всего, что копилось в нём годами: за холодный дом, за молитвы и за все те шаги, когда он оставался один. прямо сейчас это был его законный выброс – и он уже был готов прожить этот миг, словно акт отчаяния, освобождение. рука поднялась сама по себе. суставы побелели, кулак сжался до боли. сердце выскочило в горло. время замедлилось – мгновенье перед ударом. он видел, как капля света срезает контур кулака, слышал в ней звон стекла и крик старого, маленького санвона, которого он пытался не замечать. и вдруг – щелчок. реальностью оказался не звук удара, а маленькая деталь, которой он никак не ожидал: взгляд аньсиня. не ярость. не страх хищника. глаза огромные, распахнутые, влажные. в них не было вызова, не было причины для мести. там было столько простоты, столько доверия, что весь тщательно выстроенный кирпичный мост его ярости треснул, посыпался и рухнул в пропасть. он почувствовал, как рука, которую уже занес, растаяла. кулак разжался сам собой, как будто кто-то внутри отобрал у него силу. прикусил угол губы – металл вкуса крови, но это был вкус его собственной слабости, а не победы. в следующую секунду он услышал другой звук: чей-то смех далеко за углом, шаги, шорох одежды – маленькие приметы мира, который требовал обычного, непритязательного функционирования. санвон почувствовал, как пальцы снова сжались в кулак, но уже не от предстоящего удара, а от того, что ему стыдно было за саму мысль. он проходит дальше, но тот увязывается за ним. санвон точно не помнит какие слова он тогда сказал ему. но было больно. и аньсинью, и самому санвону. он ушёл, и в голове ещё долго ехидничал голос: жалкий, санвон. жалкий, жалкий. но в грудь врезалась другая мысль, тихая и глухая: ты не сможешь жить, если будешь бить тех, кто тебя любит. а любит ли? аньсинь. любит его? – ты никому не нужен, – мама говорила так каждый раз, когда он появлялся перед её глазами. отец шептал что-то себе под нос – то ли «бог наказал меня», то ли «надо было не рождать». холод бил в кожу, пальцы дрожали. он достал телефон, включил экран – свет ослепил на секунду. только имя лео. палец завис над ним, потом нажал. гудок. ещё один. и ещё. – алло? – голос ленивый, с хрипотцой, где-то на фоне смеются, гремит музыка, льётся алкоголь. – ты мне нужен, – выдыхает санвон. едва. будто это не просьба, а диагноз. – так приходи обратно, – смеётся лео. – нет. я не хочу туда, – шёпот. – лео… лео… тишина. на фоне хлопает дверь, кто-то кричит «эй, подлей!». потом снова этот спокойный, липкий голос: – что с тем парнишей? аньсинь. имя падает как камень. всё внутри рушится. санвон хочет сказать «замолчи», но из горла выходит только воздух. всё тело дрожит. – ничего, – говорит он. – всё кончено. кажется. – видишь? – лео усмехается. – я же говорил. ты никому не нужен. кроме как мне, м? пауза. в трубке слышно, как кто-то щёлкает зажигалкой. огонь. вдох. выдох. дым будто просачивается через экран. – и правда, – санвон улыбается. но улыбка не двигает лицо. всё онемело. – закинь в почтовый ящик дозу, – говорит он ровно. и кладёт трубку. он шёл к знакомой точке, по узким улицам, где не горели витрины и где запахи казались реальнее обещаний. он вошёл в подъезд, где пахло влажной одеждой и мыльным дымом. на лестнице кто-то курил, хрипя в такт музыке, доносившейся из закрытых квартир. в двери мелькнула тень – знакомая фигура, знакомая улыбка торговца, и всё это выглядело как обычный обмен: деньги – обещание забвения. санвон протянул руку, не чувствуя пальцев, пластиковые купюры шуршали как листья. но в этом обмене всегда есть задолженность: не только денежная, но и человеческая. в глаза ему смотрели безразлично, и это безразличие было жестче, чем любой удар. он попытался говорить быстро, бессвязно – слов не хватало, всё оставалось в груди, как ком. и ему дали ровно то, что он просил – холод, обещание забыть, минутную тишину, и тут же потребовали плату. слова перешли в толчки. может, это было недоразумение, может – проверка лояльности. один из мужчин, широкоплечий, с грубыми руками, решил, что санвон должен знать своё место. они толкнули его, сначала в шутку, потом сильнее. когда он попытался выстоять, сработала старая механика: сознание сжимается, мышцы подкашиваются, и в тебе просыпается то, чему учили – не показывай слабость, заплати или получишь ещё. ему досталось – по боку, по ребрам, по лицу; звуки ударов были тупыми, как удары по металлу. кровь в горле – солёная и чужая. он научился дышать между ударами ровно так же, как когда-то учился молиться между избиваниями. когда всё кончилось, он лежал на ступеньках, руки скользили по холодному бетону, пальцы искали опору. он попытался подняться – ноги дрожали, живот ныл. лео не был рядом и от этого хуже. он встал криво, опершись о стену, презрительно улыбнулся миру, который его не ждал. в зеркальном окне магазина увидел своё лицо: бледное, испачканное, с полосой сухой крови у губы. на мгновение – и в нём проснулась мысль, туго и отчаянно простая: к кому идти, если не к тому, кто когда-то был рядом? дверь, где он хотел потеряться полностью, теперь уже не казалась таким спасением. и шаги побили тропу обратно, но не домой – к тому, у чьей двери он вдруг вспомнил: когда-нибудь там может быть свет. когда он подходил ближе к дому, город вокруг снова становился тяжёлым, но в нём была единственная цель: ступить на ту же плитку, найти ту же дверь, стукнуть в тот же косяк. громко, чтобы услышали. тихо, чтобы не привлекать лишнего. на лестнице он остановился и, опершись лбом о холодную стену, позволил себе подумать: я не заслуживаю ничего, но, может, он даст мне немного света. или вышвырнет. или закроет дверь – и это будет последний акт свободы. и дверь его квартиры была ещё тёплой от всего людского снаружи. санвон сидел, привалившись спиной к холодной стене подъезда. камень тянул из него остатки тепла, гулкий воздух пах старым цементом, мокрыми куртками и чужими жизнями. колени согнуты, пальцы сжаты в кулаки, костяшки – белые. бок пульсировал ровными, болезненными толчками, губы распухли, а кровь на них успела подсохнуть, оставляя вкус ржавчины. он прикрыл глаза, пытаясь просто дышать. вдох – боль, выдох – пустота. лёгкие не слушались, горло саднило. мысли скользили туда, куда он сам их гнал – к аньсиню. сначала он пытался отмахнуться, но чем больше пытался, тем отчётливее видел его лицо. слёзы на ресницах, дрожь в руках, тот взгляд в туалете. почему он всё время перед глазами? почему именно он? санвон сжал виски, пальцы дрожали. хотелось уцепиться хоть за что-то, чтобы не расползтись на куски. ты хотел его оттолкнуть – ты оттолкнул. ты хотел, чтобы он ушёл – он ушёл. ты же добился своего, правда? аньсинь, он ведь тоже чувствовал боль. – мысль пришла тихо, как чужая. – только он не нюхал, не бил, не кричал. он просто стоял и смотрел. а ты… ты не смог выдержать его взгляд. санвон провёл рукой по лицу, чувствуя, как кожа горит. хотелось ударить стену, выцарапать бетон, чтобы стало легче. но руки всё равно скользнули на живот, где гематома пульсировала под кожей. он втянул воздух, будто этим можно было стереть память. если он откроет дверь… что я ему скажу? если он выгонит меня… куда я пойду? если он простит… что я с этим сделаю? ответов не было. были только бетон, холод и этот неизбежный образ в голове – аньсинь, который смотрит на него, не говоря ни слова. он сжал губы, чтобы не застонать, и тихо, почти беззвучно выдохнул: – прости… слово растворилось в пустом подъезде, никто его не услышал. он опускает голову на колени, закрывает глаза. кто он вообще, этот аньсинь? имя звучит в голове так часто, что перестаёт иметь смысл. просто набор звуков. аньсинь. ань-синь. он что, святой? он думает, что может спасти? смешно. санвон криво усмехается. губы трескаются, кровь снова выступает. он слизывает её – солёную, мерзкую, живую. он что, правда решил, что я хочу, чтобы меня спасли? кто дал ему на это право? ненавижу таких. тех, кто всё ещё способен верить. аньсинь – просто человек. обычный. он не знает, каково это – быть пустым. он не понимает, что иногда помощь – это забвение. санвон поднимает взгляд на лестницу. перед глазами будто вспыхивает то утро: аньсинь стоит, чуть запыхавшийся, глаза красные, будто из другого мира. и лео рядом. он помнит, как специально положил руку на плечо лео. слишком демонстративно. слишком нарочно. ты хотел, чтобы он увидел. хотел, чтобы больно было ему, а стало больно тебе. он закрывает глаза и стукает затылком об стену. раз. ещё. кто ты мне, аньсинь? друг? призрак? болезнь? но память всё равно выдаёт – как тот смеялся, пряча лицо в воротник, как всегда стоял слишком близко, но никогда не касался, как говорил «будь осторожен» так, будто от этого зависел целый мир. санвон скривился. чёрт… и почему теперь больно? слёзы щиплют глаза, но он не вытирает их. пусть текут. он сглатывает, глядя на свои руки – они дрожат. всё в них будто хочет снова дотронуться. до щеки, до запястья, до тех губ, что говорили его имя так тихо, будто боялись спугнуть. санвон прижимается лбом к коленям. он мой свет, – проскальзывает мысль. и сразу за ней: нет. не смей. но уже поздно. всё, что он ненавидит, всё, от чего бежал, теперь носит его лицо. всё, чего он боялся, теперь связано с его именем. санвон усмехается – горько, почти беззвучно. так вот, значит, как это – любить. без тепла, без надежды, без спасения. только знать, что без него – ничего нет. он поднимает взгляд на дверь. а вдруг бы он остался, если бы я попросил нормально? если бы не кричал? не толкал? если бы просто сказал – останься, мне страшно без тебя. санвон сглатывает, нос щиплет. ему кажется, что если сейчас заговорить – голос сорвётся, и весь этот хрупкий мир рухнет окончательно. аньсинь, ты ведь не знал, что я тебя люблю, правда? если бы знал… может, остался бы ещё на миг. щёлкнул замок. звук будто прошил сквозь череп. он не успел даже поднять голову – только вдохнул, и запах – тёплый, знакомый, страшный – ударил сильнее, чем боль. аньсинь. его голос звучал как издалека, растягивался, путался с гулом в ушах. санвон не различал слов, но по интонации знал – тот напуган. всегда такой – слишком чувствительный, слишком живой. тот, кто не должен был его любить. пальцы коснулись лица – осторожно. санвон хотел сказать, чтобы не трогал, но губы не слушались. он слышал, как щёлкнула кнопка телефона, и вдруг страх пронзил насквозь. нет. не звони. не нужно. он перехватил руку, нажал на сброс. пусть лучше всё закончится здесь. дальше – всё размыто. он помнит руки, запах антисептика, какие-то тихие извинения сквозь слёзы. всё дрожало, будто мир держался только на этих пальцах. иногда боль возвращала в тело, и он вздрагивал – не от страха, а от нежности. так больно, когда к тебе прикасаются бережно. когда аньсинь стёр кровь с губ, санвон вдруг понял, что не чувствует себя грязным. впервые за долгое время. – прости, – сорвалось само. словно это было единственное слово, которое ещё осталось в запасе. он видел, как аньсинь всхлипнул, и понял, что тот всё ещё верит, даже после всего. – я потерялся, – выдохнул он. и это было правдой. он потерял себя, его, всё, и теперь сидел на диване как человек, который выжил по ошибке. аньсинь придвинулся ближе. санвон хотел сказать: не надо. но не смог. всё, что он чувствовал – это усталость и тягу. к нему. к свету, который он всегда ненавидел и искал. поцелуй вышел таким, каким был он сам – сбитым, больным, голодным. вкус крови смешался со слезами, дыхание сбилось. и вдруг – тишина. только их сердца и тепло, такое тёплое, что боль почти отступила. санвон впервые за много месяцев позволил себе просто… быть. в этом прикосновении. в этом человеке. и в какой-то миг ему показалось, что если он умрёт сейчас, то, может, впервые – не зря. воздух между ними был горячим и вязким. санвон чувствовал, как дрожат руки аньсиня, как они касаются его лица, сжимают плечи, будто боятся, что он снова исчезнет. его сердце билось слишком громко, будто стучало прямо в горло. он хотел оттолкнуть его – хотел, но не смог. не сейчас. не после всего. когда их губы наконец разошлись, санвон не сразу открыл глаза. он всё ещё чувствовал его дыхание, лёгкое, неровное. в груди болело – не от ударов, не от ран, а от того, что рядом стоял человек, которого он разрушал, и который всё равно тянулся к нему. он хотел что-то сказать – оправдаться, объясниться, вымолить прощение, но язык не слушался. вместо слов вырвался тихий, сиплый вздох. санвон опускает взгляд, прячет глаза, будто стыдится собственного существования. его плечи подрагивают, дыхание сбивается. он не знает, как быть, не знает, можно ли вообще остаться здесь, после всего. аньсинь медленно подаётся вперёд. его пальцы находят руку санвона, лежащую на коленях. он касается её кончиками пальцев, едва-едва. потом осторожно переплетает их. ладони у санвона холодные. у аньсиня – тёплые, будто специально для него. тактильное, простое касание, но оно прожигает сильнее любого слова. санвон не поднимает глаз, просто чувствует, как его рука будто растворяется в другой. он сжимает ладонь аньсиня чуть крепче. не из просьбы, не из страха – просто чтобы убедиться, что тот реальный, что это не галлюцинация от усталости и боли. аньсинь отвечает тем же движением – мягким, обнадёживающим. их пальцы переплетаются, медленно, словно это что-то священное, чего нельзя делать резко. в груди санвона всё сжимается – больно, сладко, будто внутри что-то рвётся и заживает одновременно. аньсинь слегка проводит большим пальцем по его костяшкам – как будто говорит без слов: я здесь. всё в порядке. санвон не знает, сколько времени проходит. он всё ещё держит аньсиня за руку – не отпускает, боится. аньсинь первым нарушает тишину. голос мягкий, почти неслышный, но от него внутри что-то откликается. – ты… почему не сказал? санвон моргает. слова не сразу доходят. он не знает, что ответить. не знает, что вообще можно сказать. – не хотел, – выдыхает наконец. – не хотел, чтобы ты видел меня… таким. аньсинь чуть качает головой. пальцы всё ещё переплетены, он не отпускает. – а я хотел, чтобы ты пришёл. в его голосе нет упрёка. только усталость, и что-то вроде грусти, очень тихой. санвон хрипло усмехается, безрадостно: – ты же не должен. – что – не должен? – жалеть. – он делает паузу. – любить. в воздухе становится тесно. аньсинь молчит долго. потом тихо говорит: – я не выбираю, кого любить. санвон сжимает его руку сильнее. губы дрожат, дыхание сбивается. – я не заслуживаю, – глухо говорит он. – я… всё испортил. всё. он не поднимает глаз, смотрит в пол, будто там ответы. – я вру, я ломаю всё, к чему прикасаюсь, я даже сам себе отвратителен. аньсинь тянется к нему свободной рукой, аккуратно касается его лица. – ты живой. этого уже достаточно. санвон закрывает глаза. чувствует, как ладонь аньсиня теплом прорывается сквозь кожу, и будто перестаёт дрожать. и спрашивает: – а если я снова исчезну? аньсинь улыбается – уставшей, надломленной улыбкой. – я всё равно буду искать. они сидели так долго, пока дыхание не стало ровнее. в комнате пахло йодом и чем-то сладким, может, аньсинем – кожа, волосы, тёплое дыхание, всё это смешалось в один знакомый запах, который санвон боялся запомнить. потому что память – это тоже боль. через какое-то время аньсинь уснул. всё произошло тихо, почти незаметно – просто дыхание стало глубже, пальцы расслабились, голова чуть съехала с плеча. санвон осторожно повернул голову и посмотрел на него. сон сделал аньсиня другим – почти беззащитным, как ребёнка. ресницы дрожали, губы чуть приоткрыты, будто он собирался что-то сказать даже во сне. и вдруг в груди санвона что-то болезненно дёрнулось. такой лёгкий, почти невесомый страх – что он снова всё разрушит, что это всего лишь передышка перед падением. он медленно вытащил руку из-под его ладони, но не до конца – просто переложил их так, чтобы мог смотреть на их переплетённые пальцы. все порезы, синяки, трещины на коже – смешались. он провёл большим пальцем по его запястью. на коже аньсиня прощупывался пульс. живой. ровный. настоящий. санвон хотел что-то сказать. хоть что-то. «прости» звучало слишком слабо, «спасибо» – слишком чуждо, а «люблю» – слишком поздно. санвон смотрел, пока глаза не начали закрываться сами. он знал, что когда утро придёт – всё снова станет сложным. но пока оно не пришло, он позволил себе немного тишины. и, может быть, впервые – немного любви. *** санвон проснулся от глухого стука. сначала не понял, где он. потолок не тот, запах – чужой, слишком чистый. потом вспомнил. аньсинь. ночь. кровь. поцелуй. всё вернулось мгновенно, как удар током. он приподнялся – тело отозвалось тупой болью в боку. из соседней комнаты доносился звук воды, потом тихий шорох шагов. аньсинь был где-то рядом. и снова – стук. настойчивый, короткий. он напрягся. кто-то стоял у двери. санвон опустил ноги на пол, босые ступни коснулись холодных досок. в груди кольнуло: если это кто-то из соседей, если они его увидят здесь – у аньсиня – что подумают? а если это лео? – аньсинь? – позвал он хрипло, но тот не ответил. аньсинь прошел с кухни к двери. раздался тихий звук – щёлкнул замок. раздался знакомый голос: – аньсинь? санвон замер. джунсо. воздух в груди обжёг. всё вокруг будто сжалось. санвон машинально сделал шаг назад – сердце колотилось, в висках звенело. он не хотел, чтобы джунсо его видел. не хотел, чтобы кто-то видел их вместе. аньсинь повернулся к нему – их взгляды встретились. в нём читалось: не бойся, всё в порядке. но санвону не стало легче. он чувствовал себя грязным, разоблаченным. всё, что было ночью – эти руки, прикосновения, поцелуи – вдруг показалось чем-то неправильным. словно он снова сделал то, за что придётся расплачиваться. он отступил ещё на шаг, едва не споткнувшись о край ковра. и подумал: если я останусь – станет только хуже. джунсо стоял на пороге, в руках пакет с едой, на лице – привычная лёгкая улыбка, которая тут же исчезла, как только он увидел санвона. тишина. воздух будто застыл. санвон хотел сказать хоть что-то, но язык не слушался. он знал, как это выглядит: он, в одежде аньсиня, с перебинтованным боком, с запёкшейся кровью у висков. и аньсинь – рядом, бледный, растерянный, с глазами, в которых всё написано. джунсо медленно оглядел их обоих. пакет в его руках чуть дрогнул. – я… хотел просто занести тебе еды, – сказал он, глядя на аньсиня. голос ровный, но слишком тихий, будто ему пришлось сдержаться, чтобы не спросить лишнего. – джунсо… – аньсинь шагнул вперёд. – не объясняй, – перебил тот. – я всё понял. санвон отвёл взгляд. в груди что-то скрутилось – знакомое, мерзкое чувство, как будто его поймали на месте преступления. он хотел уйти, исчезнуть, раствориться в воздухе. – я пойду, – выдохнул он, направляясь к двери. аньсинь преградил путь, вцепился в его запястье. – ты еле стоишь на ногах! – отпусти, – прошептал санвон. он боялся смотреть в его глаза. – санвон, пожалуйста. не уходи. голос аньсиня был тихим, почти умоляющим. всё тело санвона дрожало – от усталости, от злости, от того, что снова кто-то видит его таким: жалким, разбитым, слабым. он сжал кулак. джунсо стоял всё это время у порога, не вмешиваясь. в его взгляде не было осуждения – только усталость. – аньсинь, – тихо сказал он, – ты не сможешь его спасти. аньсинь закрыл глаза, будто от пощёчины. а санвон вдруг понял, что эти слова – самые страшные, какие он мог услышать. он выдернул руку. – да, – горько усмехнулся он, – слушай его. он прав. и сделал шаг к двери. санвон успел дойти до первого этажа, когда позади раздалось: – стой! шаги – торопливые, сбивающиеся. он не оборачивается. – не уходи так, – голос аньсиня дрожит. санвон стискивает зубы, плечи будто сводит судорогой. – зачем? – говорит он, не поворачиваясь. голос сиплый, хрип. – чтобы снова слушать, как ты пытаешься меня чинить? – я не хочу тебя чинить! эхо рвётся в бетон, отражается, будто кто-то кричит ему в голову изнутри. всё становится слишком громким: лампа гудит, где-то хлопает дверь, воздух звенит. санвон делает вдох – короткий, обжигающий. лёгкие не слушаются. будто кто-то сжал их изнутри. – я просто… – аньсинь подходит ближе, – я не могу видеть тебя таким. санвон поворачивается. мир будто двоится. сначала – лицо аньсиня, потом – вспышка света, как от фар. грудь сжимает. дыхание сбивается. он отступает, цепляется за стену. – отойди, – хрипит он, – не трогай меня. аньсинь останавливается. санвон проводит рукой по лицу, ладонь мокрая – то ли пот, то ли слёзы. в ушах стучит кровь, как молоток. – санвон, – осторожно, тихо. но любое слово – будто удар. всё мешается: лестница, лицо. воздух густой, не пролезает в лёгкие. санвон прижимается к стене спиной, скользит вниз, будто ноги не держат. – эй, эй, спокойно, – аньсинь садится рядом. – дыши. вот так. санвон закрывает глаза. не может. не получается. всё тело дрожит. губы сжимаются в линию. он хочет сказать «отстань», но выходит только хрип. и вдруг – тёплая рука. аньсинь кладёт ладонь на его руку, осторожно, без нажима. пальцы санвона дёргаются, но не отталкивают. санвон слышит только дыхание – своё, чужое. снова взгляд аньсиня, такой близкий, что почти больно. – ты не обязан ничего говорить, – шепчет аньсинь. – просто… побудь здесь. санвон смотрит на их руки. его пальцы всё ещё дрожат, но он переплетает их с его – не думая, просто чтобы не провалиться обратно. тишина. всё ещё тяжело дышать, но теперь есть воздух. и аньсинь. и это одно и тоже. пальцы ослабевают. тёплая ладонь аньсиня всё ещё рядом, но санвон медленно высвобождает свою руку. глядит вниз – стыдно смотреть ему в глаза. – я… – голос едва слышен. – я не могу. аньсинь хочет что-то сказать, но санвон уже поднимается. – санвон, подожди… он останавливается на секунду, но не оборачивается. всё тело будто сжимается от собственного сердца. – ты хороший, – говорит санвон. – но я не тот, кого ты должен спасать. он делает шаг вниз по лестнице. один. второй. воздух снова режет лёгкие, но теперь – без паники, просто пустота. аньсинь остаётся на ступеньках, всё ещё протягивая руку в никуда. а санвон идёт дальше – туда, где грязно, пахнет пылью и холодом. каждый шаг отзывается болью в боку, но он не останавливается. он всё равно дойдёт – до церкви, до каменного пола, до молитвы, которую никто не услышит. в тот день санвон впервые пришёл в церковь сам. без чужих слов, без указаний родителей, без нужды казаться верующим. он просто шёл – по улице, и не заметил, как ноги сами свернули туда, где горела свеча под сводом. внутри пахло горелым воском и чем-то знакомым. он вспомнил, как в детстве его заставляли стоять здесь часами, пока отец шептал: «смиряй себя, сын». в он опустился на последнюю скамью. руки дрожали. пальцы вспотели и сцепились в замок, как тогда, когда он боялся пропустить слова из молитв, чтобы его не наказали. шепот сорвался почти беззвучно: «отче наш, иже еси на небесех…» но он запнулся. всё внутри будто сжалось – перед глазами мелькнула кровь на собственных руках, вспышки гнева, испуганное лицо аньсиня. он опустил голову ниже. дыхание сбилось. сердце билось слишком быстро – будто он снова там, на лестнице, на холодном бетоне, с пульсом в висках и пустотой в голове. санвон сжал кулаки. не здесь. не сейчас. он задышал чаще, шумно, неровно. ладонь легла на грудь, будто пытаясь прижать сердце обратно на место. он заставил себя выдохнуть и снова поднял взгляд к алтарю. тогда он прошептал: «господи, не для меня. для него. не за себя молю – за аньсиня. дай ему покой. дай ему забвение. избавь его от меня, господи. пусть он живёт, и пусть никогда не видит меня снова. аминь.» его голос сорвался на последнем слове. всё внутри опустело. он долго сидел, не поднимая головы и только тогда санвон понял, что, возможно, впервые в жизни действительно помолился искренне.