Два шага до рассвета

— Натаниэль! — окликает отец, и Нат вздрагивает, тут же откатываясь от окна. Нельзя, нельзя показывать ему, как на самом деле больно наблюдать за другими детьми. Нормальными. Отцу и так несладко. — Просто смотрел погоду, — врет он. Отец преодолевает крохотную комнату в два шага и отодвигает занавеску, выглядывая на улицу. И, само собой, тут же понимает, что интересует Ната совсем не погода. Дети. Подростки носятся по соседскому газону с мячами и клюшками для экси, смеются и радуются жизни. Каждый неудачный бросок, каждый шаг, который грозит закончиться падением, каждый прыжок — это все крохотные мечты Ната, которым никогда не суждено сбыться. Эти парни поиграют еще пару часов и разойдутся по домам, не придав очередному летнему дню, полному беготни и смеха, никакого значения. Лишь вздыхая, что каникулы скоро завершатся и придет пора возвращаться в школу. Натаниэль отдал бы все на свете, только бы быть среди них. Только бы однажды оказаться вот таким — спешащим поймать мяч в упругую сетку или нехотя плетущимся на занятия с утра пораньше. Но он останется здесь. У окна. Его удел — только мечтать о подобном, утопая в удушливой липкости своего бренного бытия. Именно что бренного, потому что он — не иначе как бремя, взваленное на плечи отца. Тяжкий груз, навсегда приковавший к бесконечно-длинным больничным коридорам и слепящим палатам, пахнущим сладковатым хлорамином и сухим жаром кварцевых ламп. Отец переводит на него взгляд, полный то ли сочувствия, то ли жалости, то ли вины, и Нат отворачивается, не в силах смотреть ему в глаза. Он не имеет права тосковать о том, чему не суждено сбыться. Не имеет права показывать отцу, как нестерпимо-погано ему быть запертым в собственном теле. Он живет и в ус не дует, сходя с ума от безделья, пока отец либо зашивается на работе, либо общается с благотворительными центрами и унижается, выбивая ему очередной курс лечения. — Все нормально, — снова лжет Нат. Он может притвориться, что его не заботит собственная немощь и бессилие. Что он не рыдает в подушку практически каждую ночь, бесконечно жалея себя из-за того, что не может быть таким же обычным подростком, что и другие пятнадцатилетки. — Давай, — отец треплет его по плечу. — Время ужинать. Не вешай нос, завтра после работы свожу тебя в парк. Где на Ната будут пялиться как на чахоточную, грязную обезьяну в клетке контактного зоопарка. Вроде и хочется погладить из жалости это болезное создание, а вроде и мерзко. Да и мало ли что можно от нее подхватить. Ужин — отдельный разговор. Эта диета из безвкусной массы, напоминающей перемолотые камни, с трудом держится в желудке и вместо обещанного насыщения приносит только отвратительное ощущение непроходимой тошноты. Но ничего больше желудок Ната не усваивает. — Я очень проголодался, — воодушевленно заверяет он, натягивая на лицо подобие улыбки. Не расстраивать отца. Главное — не расстраивать отца. Ему живется куда хуже Ната. Отец помогает ему добраться до кухни. Колеса инвалидного кресла привычно цепляются за выступающие доски деревянного пола.

***

Нат много раз думал о том, чтобы покончить с собой. Можно набрать ванную, нырнуть с головой и сделать гигантский, освобождающий вдох. Можно взять из кухонного ящика нож, — они у отца всегда заточены — и провести по бледной коже несколько алых полос. Нат знает, как сделать это быстро и правильно. Он читал. Можно извернуться и достать аптечку из ящика, наглотаться хорошей дозы снотворного и уснуть. Можно даже повеситься на дверной ручке, если сильно захотеть. Он размышлял, прикидывал. Думал. И всегда отгонял эти мысли. Не потому что боялся, нет, — смерть казалась разумным и простым решением всех его проблем. Смерть казалась освобождением. В конце концов, стоило ли пытаться бороться за эту кальку на существование, если собственное тело упрямо пыталось убить его раз за разом? Все упиралось в отца. С одной стороны, самоубийство Ната наконец дало бы отцу свободу и возможность спокойно строить свою жизнь. Переехать в тот район, куда бы ему хотелось, а не в тот, откуда быстрее всего добираться до больницы. Меньше работать, позволять себе какие-то приятные мелочи, а не спускать все деньги на обследования и лекарства. Отец, может, смог бы даже познакомиться и сойтись с какой-нибудь хорошей женщиной. А та бы родила ему ребенка. Нормального. Но сможет ли он перенести потерю, если Ната не станет? Каково ему будет жить с пониманием, что твой ребенок, твоя единственная отдушина, покончил с собой, несмотря на все твои усилия сделать его жизнь настолько счастливой, насколько возможно? Это нечестно по отношению к отцу. Это неблагодарно. Столько времени, столько любви, столько усилий отец прилагал год за годом, что Нат просто не имеет права так с ним поступить. Оставить его одного в целом мире. У отца же и правда никого больше нет. Только Нат. — Но я нормально себя чувствую, — слабо, заранее обреченно бормочет Нат, успевая только следить взглядом за отцом, который мечется по их квартире, собирая вещи первой необходимости. Знал же, что нельзя жаловаться на головную боль и просить таблетку. Ему нужно было просто перетерпеть. — И слышать ничего не хочу, — отрезает отец, закидывая в сумку гигантскую таблетницу. Та дребезжит, словно жестянка с монпансье. Только вместо посыпанных сахаром леденцов, внутри — ворох разноцветных горьких пилюль, которые Нат ежедневно глотает в таком количестве, что годам к двадцати пяти наверняка откажут почки. — Я не собираюсь рисковать твоим здоровьем еще больше. — Это не такая боль, — пытается он снова. — Просто перенапряжение. Я поздно проснулся, пил мало воды. И погода дурацкая, давит на голову. Нат уверен в своих словах. Его головная боль — следствие усталости и стресса. Обруч, сдавливающий черепушку. Он бы понял, если бы это был избыток натрия. Он ни с чем не спутает этот кошмар наяву: тошнота, скручивающийся в узел желудок, трясущиеся руки и взрывающаяся головная боль. Такая, что хочется орать и биться об стену, только бы на секунду стало легче. Когда такое было, он даже говорить не мог и лишь чудом не терял сознание. — Твоя мать говорила то же самое, — жестко говорит отец. Нат против воли вздрагивает. Он плохо помнит этот день. Ему тогда было восемь. Мама пожаловалась на головную боль, проигнорировала настоятельные просьбы отца поехать в больницу. А через два часа билась в судорогах. Когда скорая приехала, она уже впала в кому. И умерла, не доехав до реанимации. При вскрытии в ее крови нашли какую-то запредельную дозу натрия. Словно она съела целую пачку соли разом. Врачи до конца так и не поняли, что с ней произошло. В графе «причина смерти» обозначили «инсульт на фоне гипернатриемии». И все. Предположили только, что это наследственное заболевание, потому что Нат несколько раз попадал в больницу по той же причине. Так что сейчас, разом вспомнив пустые глаза матери и ее безвольное тело, содрагающееся в конвульсиях, он послушно закрывает рот и больше не препятствует отцу. Даже если из-за обычной головной боли снова придется сдавать десяток анализов и неделю лежать под капельницами — отец, чрезмерно озабоченный его здоровьем, точно на этом настоит. Все что угодно, только бы ему было спокойнее.

***

Отец кладет тяжелую руку Нату на плечо, вырывая из блаженного оцепенения, в которое он погрузился, чтобы в тысячный раз не слушать о бесконечном перечне своих болячек, которые отец перечисляет владелице какого-то очередного благотворительного фонда. — …мышечная атрофия и подозрения на остеопороз, — ровным голосом проговаривает отец. Должен ли Нат в свои неполные шестнадцать знать, что это все вообще значит? Наверное, нет. Но знает. Вынужден. — Натаниэль в коляске уже несколько лет. Иногда бывают ремиссии, и он может передвигаться самостоятельно, но вероятность, что он полностью встанет на ноги, крайне мала. — Как порой судьба несправедлива с юными жизнями, — с сожалением вздыхает женщина напротив. Нат не поднимает головы, продолжая разглядывать унылый узор на липкой клеенке стола. Он знает, что увидит: излом бровей, жалостливый взгляд, поджатые губы. Женщина наверняка еще и головой качает в ужасе. Он слышал, видел это десяток раз. Его от этой сердобольности подобных благодетелей блевать тянет. Что толку от пустых слов. Что толку от очередного обследования и нового списка возможных диагнозов, ни один из которых не подтвердится? Его тело просто медленно деградирует. Атакует по всем фронтам. Это тоже своего рода самоубийство. — О, мисс Добсон, Натаниэль сильный парень, — замечает отец одновременно гордо и устало. — Знаете, не все взрослые могут пройти через то, что проходил он. Ему было девять, когда обнаружили рак. Это случилось всего через пару месяцев после смерти его матери. Врачи говорят, именно лейкоз и стал тем спусковым крючком, который запустил остальные его болезни. У него всегда были проблемы со здоровьем — родился недоношенным, со слабым иммунитетом. Но мы справляемся. Не без помощи добрых людей, конечно. Нат всегда почти удивляется, когда отец рассказывает о лейкозе. Его психика, к счастью, работает на отлично, напрочь стирая почти все ужасные воспоминания. Он не помнит ни химиотерапии, ни операции по пересадке костного мозга. Помнит только, как отец брил ему голову — кудрявые рыжие пряди сыпались на пол, а Нат рыдал, захлебываясь слезами и глядя на свою лысую голову. Он был похож на Шалтая-Болтая из «Кота в сапогах». Даже на улицу выходить не хотелось. Тогда он впервые был рад, что отец перевел его на домашнее обучение. Нат пару лет назад обмолвился отцу, что совершенно не помнит этого периода жизни. И уже через пару дней лежал на столе, стараясь не дышать даже, пока ему делали МРТ головного мозга, чтобы исключить развитие височно-лобной деменции. Отец очень, очень пекся о его здоровье. Именно поэтому Нат и старался никак не упоминать хоть малейших признаков простуды и как мог скрывал даже насморк, не говоря уже о несварении желудка. Справедливости ради, чуть позже, после подробных рассказов отца, Нат вспомнил и длительную реабилитацию после операции, и поездку в Диснейлэнд, оплаченную фондом «Загадай желание». Сейчас это казалось глупым — почему в девять лет он вообще решил, что ему нужно именно в Диснейлэнд? Надо было просить прыжок с парашютом. Это он бы точно помнил даже без рассказов отца. — Натаниэлю ведь пятнадцать, верно? — уточнят Добсон. — Моему сыну, Эндрю, шестнадцать. Мне кажется, ребята могут подружиться. Я помню, что ты, Натаниэль, на домашнем обучении. У тебя много друзей? Нат наконец отрывает взгляд от столешницы, поднимая глаза на предлагаемого ему нового друга. Тот уже смотрит на него. Угрюмо, исподлобья. Он весь в черном, с кучей пирсинга. Нат, конечно, уже много лет не ходит в школу, но во всех фильмах и сериалах, что он смотрел, самые отмороженные ублюдки выглядели примерно так. Ага, конечно, так Нат и поверил, что этот Эндрю спит и видит, как бы помочь социализироваться забитому одиночке-инвалиду, который видит сверстников в лучшем случае с расстояния в пару метров, когда отец берет на прогулку. Нет, этот парень больше похож на того, кто забуллил бы Ната в школе и пару раз макнул головой в унитаз. Причем даже если бы Нат был нормальным. Он не успевает придумать достойный ответ, но, к счастью, вместо него говорит отец. — На самом деле, Натаниэль довольно замкнутый парень, — неловко отмечает он. — Мы с ним скорее сами по себе. Вдвоем. Мисс Добсон приподнимает брови. — Правда? Поддержка семьи это, конечно, самое важное, но и без социализации жить невозможно. Важно помнить, что за пределами дома существует огромный мир, и в нем очень много всего. Хорошего и плохого. Много разных людей, от которых можно узнать что-то интересное или научиться чему-то новому. Натаниэль, может, ты общаешься с кем-то онлайн? Нат искренне надеется, что на его лице не отображается это кислое выражение, которое появляется каждый раз, когда при прохождении психологических тестов у него спрашивают о знакомствах и увлечениях. Общаться онлайн… Ну, что ж, если так надо пообщаться, то Нат хоть завтра создаст в Реддите тред по типу: «Я инвалид-колясочник, переболевший раком и провалявшийся в больнице с неизвестными болячками большую часть жизни, задавайте вопросы». Вот тогда и наобщается вдоволь. Кому всралась дружба с ним? Даже если онлайн, даже если там не будут знать о его проблемах. Нат и когда ходил в школу, пропускал половину занятий из-за проблем со здоровьем, так что друзьями так и не обзавелся. Он даже не знает, как общаться с ровесниками. Что им интересно? О чем они разговаривают? Отец верно говорит — ему нужно быть осторожнее. Люди — ужасные, жестокие существа. Никогда не знаешь, что скрывается за мнимой добротой. А подростки так и вовсе опасны. Они только и высматривают, чтобы кто-то проявил уязвимость. Словно пираньи, затаившиеся в предвкушении, выжидающие жертву. Нат не настолько глуп. Общение — опасно. У него есть отец. Этого достаточно. — Мне это не очень интересно, — наконец произносит он. Голос из-за долгого молчания звучит хрипловато и грубо. Так, что хочется прочистить горло. Эндрю прищуривает глаза. Но не говорит ни слова.

***

Неизвестный: Это Эндрю. Ты реально ни с кем не общаешься или просто врешь отцу?

Натаниэль: Откуда у тебя мой номер?

Неизвестный: Спросил у матери. Ответь на вопрос

Натаниэль: Зачем мне врать отцу?

Неизвестный: Не поверю, что нормальный человек в 15 будет сидеть дома, наматывать на кулак сопли и бесконечно жалеть себя, такого несчастного

Натаниэль: Да что ты знаешь вообще? Иди на хуй

Неизвестный: Надо же, а в жизни играешь святошу. Папочка знает, что ты говоришь нехорошие слова?

Натаниэль: Я тебя блокирую

Неизвестный: Какие мы нежные. Ответь еще на один вопрос. Только честно. Отец запрещает тебе общаться с другими людьми?

Натаниэль: ??? Натаниэль: Чего? В смысле?

Неизвестный: Ок. Почему тогда ты ни с кем не общаешься?

Натаниэль: Что за допрос? Мать заставляет тебя со мной подружиться? Скажи что мы нормально пообщались. Я подтвержу. Можешь больше не писать

Неизвестный: Мать ни о чем меня не просила. Она не навязывает мне с кем общаться, а с кем нет

Натаниэль: Тогда чего ты хочешь? Только не пизди про искреннее желание помочь инвалиду. Не поверю

Неизвестный: А ты не смотришь дальше своей инвалидности? За пределами коляски твоей личности не существует?

Натаниэль: В моей личности нет ничего, что могло бы показаться тебе интересным

Неизвестный: Как самокритично. Давай сыграем в игру. Вопрос за вопрос. Врать нельзя. Увиливать и отказываться от ответа можно

Натаниэль: Зачем?

Неизвестный: Это твой первый вопрос?

Натаниэль: Ок. Пусть будет да

Неизвестный: Узнал в тебе себя пару лет назад. Жалкое зрелище

Натаниэль: Что ты имеешь в виду?

Неизвестный: А это второй вопрос

Неизвестный: Отец тебя бьет?

Натаниэль: Что за хуйня? Нет, конечно

Неизвестный: Насчет твоего вопроса: Бетси не моя мать. Вернее моя, но приемная. Я тоже попал в ее благотворительный фонд. Она прониклась моей историей и взяла под опеку. Потом усыновила

Натаниэль: Меня не усыновляли

Неизвестный: Я заметил. Не в этом дело. У тебя взгляд такой, как будто жизнь уже закончилась

Натаниэль: И почему же у тебя был такой же раньше?

Неизвестный: Я не буду отвечать на этот вопрос. По крайней мере пока. Придумай другой

***

Нат и сам не знает, почему не рассказывает отцу об Эндрю. Но у них и так нет никаких тайн друг от друга, так почему бы Нату не оставить хоть что-то себе одному? Даже если это редкие переписки с парнем, похожим на школьного хулигана. Нат и сам удивляется, но общаться с кем-то… приятно? Интересно? Странно, но у них часто находятся темы для разговоров.

Эндрю: А не сильно ли много херни на тебя свалилось для пятнадцати лет?

Натаниэль: Вот и я так думаю

Эндрю: С чего все началось?

Натаниэль: Да как будто всегда так было? Отец, мне кажется, с моего рождения носится по больницам. То я вес не добирал, то плохо ел, то болел

Эндрю: Именно отец? Твоя мать же была жива, когда ты был мелкий?

Натаниэль: Ага. Но все как-то больше папа волновался. Мама всегда была спокойнее, если верить отцу. Ну, пока я в первый раз чуть не откинулся, лол

Эндрю: Это когда?

Натаниэль: Мне вроде года три было. Что-то о том, что не усваивалась ни вода, ни пища. Мне поставили зонд для питания. И лет до восьми его то ставили, то убирали

Эндрю: То есть ты не ел, а тебе вводили все через капельницу?

Натаниэль: Ну, если грубо говорить, то да. Только не через вены, а сразу в желудок. 0/10, никому не советую

Эндрю: Почему сейчас уже не ставят? Все стало норм?

Натаниэль: Не то чтоб. Подобрали диету из хуйни и хуйни, которую мой желудок норм воспринимает. И у меня была какая-то жесткая реакция на вот эту смесь с зондом. То подскакивал уровень натрия, как будто я поваренной соли нажрался, то с сахаром что-то

Эндрю: И что врачи говорят?

Натаниэль: Да ничего. Анализы вроде в полной норме, а потом резко какая-то херня. У меня и сейчас все хорошо с анализами. Они не могут понять, что со мной происходит

Эндрю: А в семье ни у кого ничего такого нет? Мне кажется, это очень странно

Натаниэль: У матери были проблемы с натрием, такие же приступы как у меня. Но у отца все хорошо. Но это не так странно, как кажется. Иногда просто генетика играет злую шутку

Эндрю: Ну ты хоть не умираешь там?

Натаниэль: Все мы умираем

Эндрю: Нат

Натаниэль: Сердце и мозг у меня в норме. Так что жить буду. Качество этой жизни — другой вопрос

***

Эндрю: Почему ты отказался от встречи? Я хотел познакомить тебя с братом

Натаниэль: Чего? Какой встречи?

Эндрю: Ты не знаешь?

Эндрю: Стоп

Эндрю: Мама сказала, она написала твоему отцу, предложила всем вместе сходить куда-то или приехать к нам на ужин. Твой отец сказал, что спросит у тебя. Потом написал, что ты отказался

Натаниэль: Погоди. Твоя мама ничего не путает?

Эндрю: Ну сложно перепутать с чем-то «Натаниэль сказал, что пока не готов к новым встречам»

Натаниэль: Ничего не понимаю. Он у меня ничего не спрашивал. Я бы согласился

Эндрю: Интересно

Натаниэль: Наверное, он решил меня не беспокоить, потому что думал, что я все равно откажусь

Эндрю: А он не знает, что мы общаемся?

Натаниэль: Я не говорил

Эндрю: Почему? Он был бы против?

Пальцы Ната замирают над клавиатурой. Был бы отец против? Он впервые задумывается о том, почему так и не сказал отцу ни слова об Эндрю, хотя они общаются уже несколько недель. Как бы он ни пытался себя обманывать, настала пора признаться честно: возможно, отец и правда был бы против. И Натаниэль может это понять. Отец волнуется. Просто… Эндрю кажется другим. Натаниэль: Просто к слову не пришлось. Он почти все время на работе. Может, кстати, это один из факторов, почему он отказался от встречи. Очень устает. Я поговорю с ним

Эндрю: Ок.

Эндрю: Нат. Вопрос: маме не говорить твоему отцу, что мы общаемся?

Нату очень, очень не нравится та волна облегчения и обжигающего стыда, которая прокатывается по его телу. Облегчения — потому что Эндрю понял и принял его позицию даже без слов. Стыда — потому что он не привык иметь от отца секреты. И от того, что сейчас эта тайна отчего-то кажется верным решением. Натаниэль: Пусть не говорит Натаниэль: Спасибо

***

Натаниэль, кажется, впервые за много лет смеялся так много и искренне. Он не знает, почему с Эндрю так легко. Его близнец, Аарон, сначала явно относился к Нату чуть настороженно, все время кося взгляд на инвалидную коляску, с трудом уместившуюся около обеденного стола. Нат не винил его. Он привык к таким взглядам. Тем более уже знал от Эндрю, что Аарон, полностью погруженный в подготовку к поступлению в универ, мало осведомлен о делах благотворительного фонда, которым заведует Бетси. Но после ужина, где Нат ел привезенное из дома подобие пищи, близнецы увезли его в одну из комнат на первом этаже, куда, заранее подумав о комфорте маломобильного Ната, перетащили с чердака настолки и приставку. Родителей они оставили болтать о финансовой поддержке и связанной с этим бюрократической волоките. Это дало Нату вдохнуть полной грудью и почувствовать себя почти нормальным. Он, если начистоту, так и не рассказал отцу, что они с Эндрю общаются уже без малого месяц. Солгал, что тот написал с предложением ужина и их разговор на этом закончился. Убеждать отца приехать сюда не пришлось, тот согласился сразу, признавшись, что отверг предложение Бетси, так как знал, насколько тяжело Нату в малознакомой компании. Что и требовалось доказать. Это просто забота. В тот день, когда Нат побывал в гостях у Эндрю, в самый разгар гонки в Марио карт, у него позорно громко заурчал желудок. — Принести тебе что-то? — спросил Аарон, залпом допивая колу. Нат, не отвлекаясь от экрана, где почти догнал Эндрю, мотнул головой. — У меня диета. Эндрю поставил на паузу. — Там есть фрукты и овощи. Нат вздохнул. — Очень строгая диета. — Овощи это просто вода и клетчатка, — нахмурился Аарон. — Если у тебя нет аллергии и не нужно следить за сахаром, к примеру, то тебе ничего не будет. Нат закатил глаза. — Я не по приколу себя ограничиваю. Мне нельзя. — А почему? — снова подал голос Эндрю. — Из-за чего конкретно? — Плохо усваивается пища, — повторил Нат. Эндрю полностью повернулся к нему. — Я не нашел ничего об ограничении питания в твоей мед карте. В последних рекомендациях, которые твой отец передал маме, было что-то о недостатке витаминов и советы есть больше клетчатки и красного мяса. — Погоди, — Нат даже откатился на кресле, — может, это были рекомендации терапевта? Или онколога? Кого-то, кто не знает о моих проблемах с желудком. — Я и про проблемы с желудком ничего не нашел. Нат замер. Как это? Он на этой диете уже года четыре. И явно не просто так. Он попытался припомнить диагноз, который называл отец, но слышал их так много за всю свою жизнь, что в голову даже ничего не пришло. — Наверное, — начал он осторожно, — это все сгорело при пожаре. Мы много документов тогда потеряли. — Может, — согласился Эндрю, но выглядел он неубежденным. — Но даже если так. Что с тобой случится от одного огурца и моркови? Если не попробуешь, как узнаешь, что тебе что-то можно или нельзя? Всю жизнь будешь на диете? Вообще-то да. Всю жизнь. Нат убежден, что она все равно будет не очень долгой. С другой стороны, иногда, в праздники, отец разрешал съесть ему что-то нормальное. Типа овощей, фруктов, картофельного пюре или куриного филе. И все было хорошо. Так что почему нет? Может, конечно, Нат просто не желал показаться послушным папиным сыночком или трусом перед этими парнями. Но об этом думать не хотелось. Он и правда чувствовал себя нормально после этого перекуса. Даже хорошо, если честно. До разговора с отцом тем же вечером, сразу после возвращения домой.

***

Натаниэль: Эндрю

Эндрю: ?

Эндрю: Все норм? Как самочувствие?

Натаниэль: Пусть Бетси ни за что не говорит отцу, что мы общаемся Натаниэль: Я буду сам тебе писать. Удалю твой номер Натаниэль: Не отвечай сейчас. Я удаляю переписку. Отец хочет посмотреть телефон

***

Натаниэль: Он на работе. Можем поговорить

Неизвестный: Что это значит вообще? Он против нашего общения? Он ебнулся что ли?

Натаниэль: Не говори так. Он просто волнуется

Неизвестный: О чем?

Натаниэль: Давай не осуждать отца за то, что он переживает, что к его сыну-инвалиду могут втереться в доверие и что-то с ним сделать

Неизвестный: Он реально так считает?

Натаниэль: Я его понимаю. Он правда обо мне волнуется

Неизвестный: То есть, по его мнению, лучше запереться в бункере и жить без социума до конца своих дней или что?

Натаниэль: Я — единственное, что у него осталось. Он просто бережет меня и следит, чтобы с моим моральным состоянием все было хорошо

Неизвестный: Нат, какое хорошо? Ты хочешь сказать, что тебе нормально жилось без общения? Ты даже толком на улице не бываешь. Сидишь как улитка в раковине. Это просто тебя убивает

Натаниэль: Слушай, пока я не начал с тобой общаться, я и правда думал, что моя жизнь — максимум, который может быть с моими условиями и ограничениями

Неизвестный: А сейчас что?

Натаниэль: Сейчас я понимаю, что ошибался

Неизвестный: Тогда скажи об этом отцу. Ты делаешь из нашей дружбы грязный секрет. Хотя твой отец должен наоборот радоваться, что ты с кем-то общаешься

Натаниэль: Ты не понимаешь. И не поймешь. Я знаю, почему он волнуется и это небезосновательно

Неизвестный: Ну тогда давай, сделай себя комнатным растением в угоду отцу. Раз ты считаешь, что он приносит свою жизнь в жертву, чтобы ты мог жить, то и ты приноси свою жизнь ему в жертву. Классный план. Вот только что будет, если с ним что-то случится? Ты останешься вообще один

Натаниэль: Не говори так

Неизвестный: Знаю, что у тебя охуенная стратегия поскорее сдохнуть, но вдруг. Что ты будешь делать?

Натаниэль: Я не собираюсь прекращать общение с тобой. Но прошу сохранить мою тайну. Он бы не запретил мне. Но он бы переживал, а я не хочу лишний раз заставлять его нервничать. Ему из-за меня и так не супер живется

Неизвестный: Только ради тебя. Но мне это не нравится

***

Натаниэль: Отец всю неделю работает. Я пропускаю последние солнечные осенние дни. Представляю как пахнут опавшие листья и хочу орать. Через день-два польют дожди, станет мерзко и грязно. И я точно нормально не погуляю

Неизвестный: А сам почему не поедешь?

Натаниэль: У коляски проблемы с управлением. Ждем новую. Ну и отец меня одного редко отпускает

Неизвестный: Когда он будет дома?

Натаниэль: Точно после шести. Но он еще и задерживается, так что к восьми, наверное. Поэтому просить еще и со мной пройтись это просто некрасиво

Неизвестный: Собирайся, я буду минут через двадцать. Понюхаешь свои прелые листья с пылью

***

Скрывать от отца что общение с Эндрю, что редкие прогулки, было не так уж сложно. Эндрю всегда возвращал его к пяти: «Пока карета, Нат, не превратилась в тыкву». Нат чувствовал себя по-настоящему живым. Даже когда они, смеясь, наскоро отмывали испачканную в грязи коляску влажными салфетками или когда заблудились в парке. Даже если на свежем воздухе до одури хотелось есть, а ржаво-алые плотные листья клена приходилось прятать подальше между страниц тяжеленной энциклопедии, чтобы отец не задавал вопросов. Яркие пятна часов, наполненных цветными кляксами воздушных шаров, продающихся в парке, долгими разговорами обо всем на свете и теплыми боками одноразовых стаканчиков с чаем, стали тем, что помогало ему справляться с вереницей серых дней, проведенных на консилиумах и консультациях, обследованиях и анализах. Про Эндрю Нат так и не рассказал. Сначала просто не решался, а потом тонкая нить обмана все удлинялась и удлинялась, пока не превратилась в самый настоящий клубок лжи. Но в декабре, когда выбирать для прогулки дни без грязи и мокрого асфальта уже почти невозможно, а значит, скрывать вылазки из дома становится до жути сложно, Нат идет на рисковый шаг — заводит разговор о том, чтобы гулять одному. Конечно, он даже не заикается о том, что уже два месяца хотя бы раз в неделю выезжает из дома, проверяя на прочность колеса нового кресла. Особенно когда Эндрю садится ему на колени, и они вдвоем мчатся с небольшой горки, хохоча и распугивая голубей. На то, чтобы убедить отца, уходит еще несколько недель. У Натаниэля заготовлен целый ворох аргументов, но все они неизбежно разбиваются о стену «я волнуюсь» и «Натаниэль, это опасно, никогда не знаешь, какие отморозки могут тебе встретиться». Так что право на прогулки выгрызаются едва ли не зубами. Но у него получается. С одним условием — отец установит приложение отслеживания на его телефон. Это маленькая уступка, на которую Нат соглашается с легкостью. Проходят долгие месяцы дружбы, тесной и крепкой. Анализы Ната остаются стабильно неплохими, свежий воздух и частые прогулки улучшают настроение. Бетси, наверняка под уговорами Эндрю, даже устраивает небольшой праздник от имени фонда к шестнадцатилетию Ната. И этот День рождения становится лучшим в его жизни. Наверное, это даже закономерно, что он смелеет. Сначала Эндрю просто предлагает ему попробовать глоток кофе из собственного стакана. Потом вместо обычного зеленого чая Нат берет что-то с облепихой и специями. Подъедает картошку-фри, когда они с Эндрю, голодные до урчащих желудков, сворачивают в «МакДоналдс» после длинной прогулки. И… ничего не случается. Его самочувствие не становится хуже, уровни глюкозы и натрия остаются в пределах нормы. И он пробует больше. Однажды Нат отписывается отцу, что хочет прилечь на пару часов, а сам отправляется в гости к Эндрю, где впервые за пару лет ест то же, что и остальные за столом. Вкус нормальной еды: макарон с сыром, жареного мяса и фруктов на десерт кажется чем-то невероятным. И даже не верится, что остальные могут есть вот так на постоянной основе. После этого тоже ничего не случается. — Может, я перерос, — пожимает плечами Нат, когда они с Эндрю через несколько дней снова идут на прогулку. — Так, наверное, бывает. Как с аллергией. Ну, и я же пью таблетки и лекарства. Так что, думаю, если не злоупотреблять и только изредка отходить от диеты, то ничего не будет. Эндрю задумчиво мычит, толкая его кресло по мощенной дорожке у озера. Вокруг пахнет мокрой землей, талым льдом и прелыми, перегнившими листьями, залежавшимися с осени. Кое-где начинает пробиваться трава — редкие, тонкие пучки зелени, разом делающие промозглый, серый пейзаж занимающейся весны куда более сочным и ярким. Нат с нетерпением ждет, когда на деревьях проклюнутся первые почки. — Мне не дает покоя, — медленно, подбирая слова проговаривает Эндрю, — что мы так и не нашли никакой информации по поводу твоих проблем с желудком или чего-то такого. — Пожар, — напоминает Нат. Он случился пару лет назад, но точнее Нат сказать не может. Одно из тех воспоминаний, что его милостивая психика решила скрыть. Они после этого переехали в другой штат. Было сложно, конечно, но отец не нашел в себе сил отказаться от щедрого предложения одного из фондов, готового отдать им в безвозмездное пользование дом неподалеку от центральной детской больницы, одной из лучших в стране. Тогда Нат только-только столкнулся с развивающейся атрофией мышц, и они практически прописались в больнице, так что предложение от фонда казалось подарком судьбы, не иначе. — Я помню, — отвечает Эндрю. — Но, понимаешь, мы же не дураки. Как у владелицы фонда у мамы есть… особый доступ к мед картам и историям болезней. И есть связи. Ни в тех больницах, где ты раньше наблюдался, ни в той, где наблюдаешься сейчас, нет вообще никакой информации об этом. Анализы в норме. Даже какой-нибудь пищевой аллергии или непереносимости нет. Нат оборачивается. — Этого не может быть. Может, просто не внесли? Эндрю медленно качает головой. — Не внесли ни в одной из больниц? Мы нашли информацию о гипернатриемии, о зонде питания, о скачках сахара и подозрении на атрофию. Мы перелопатили огромное количество информации. Но ничего о проблемах с желудком. И ничего об онкологии, Нат. Ни слова о химиотерапии, реабилитации или ремиссиях лейкоза. Нат чувствует как пальцы врезаются в подлокотники кресла, и мир вокруг будто качается, хотя он надежно сидит в коляске. — Как это? — Скажи мне, — продолжает Эндрю, игнорируя его вопрос, — ты говорил, что фонд отправлял вас в Диснейленд, когда ты болел. Что это был за фонд, помнишь? — «Загадай желание», — тут же отвечает он. — Твоего имени нет в списке их подопечных. Нат хмурится. — Значит, я путаю. Какой-то другой фонд. — Ты не проходил по программе ни в одном фонде для помощи онкобольным детям. Ни один фонд, который тебе помогал, не спонсировал поездку в Диснейленд. У тебя есть фотки оттуда? Нат вцепляется пальцами в кресло еще сильнее. Так, что уже больно. Пару секунд он молчит, стараясь угомонить резко заколотившееся сердце. Происходит что-то странное. Что-то очень странное. — Нет, — хрипло выдавливает он после паузы. — Я никогда не любил фоткаться. — Я знаю. Вот только фото обязательно для подачи отчетности. — Что ты хочешь этим сказать? — решается Нат. И, возможно, его голос звучит чересчур резко. — Ничего. Но еще один вопрос. Ты говорил, что иногда твоя психика стирает какие-то воспоминания. Так вот. Ты помнишь поездку в Диснейлэнд? Ты уверен, что ты там был? Нат чувствует подступающую к горлу тошнуту. И почему-то он уверен, что это никак не связано с сахарной ватой и стаканом кофе, которые они купили час назад. — Я хочу домой, — тихо признается он. Эндрю переводит тему, рассказывает об успехах Аарона в учебе и о своей школьной команде экси. Нат не слушает. Его практически трясет. Что-то не так. Но он не понимает что.

***

Через пару дней, после непринужденного разговора с отцом, где Нат осторожно расспрашивает его о поездке в Диснейлэнд, фотографиях и фонде, Нат чуть успокаивается. Эндрю что-то напутал. Фотки были, конечно. Просто они остались на том компьютере, который сгорел в пожаре. Можно попытаться найти их, но папка с отправленными на почте чистилась уже несколько раз, а виртуальным облаком отец тогда еще не пользовался. Все просто. Все нормально. Нат и сам не уверен, почему не решается рассказать отцу о своих удачных экспериментах с едой. Ну, то есть, знает. Знает, конечно. Просто последует много вопросов. Почему Нат делает такие важные, опасные для его здоровья вещи, между прочим, без его ведома? Откуда у него деньги, если карманные, которые всегда лежат на карте и в кошельке на всякий случай, не тратятся? Если Нат расскажет, последует целая лекция об опасности подобной самодеятельности. А потом его снова затаскают по врачам. Отец будет переживать. А еще придется признаться, что он общается с Эндрю. Долго. Больше полугода. Как отец сможет простить ему такую масштабную ложь? Нат же подвергает себя опасности день за днем. И так долго скрывал. Отец его просто не простит. И Нат продолжает молчать. Тревога подкатывает к горлу кислым комом и нарастает день за днем. Как будто ему подкинули детали странного пазла, который он не в силах собрать.