Кричи глубже, дыши сильнее

Стеклянная сфера на столе, обычно холодная и безжизненная, сегодня была наполнена миниатюрной бурей: крошечные оранжевые и чёрные блёстки кружились внутри, изредка складываясь в ухмыляющиеся рожицы приведений, чтобы через мгновение снова рассыпаться на мириады искр. Подарок от секретариата к Хэллоуину. Гермиона со скукой наблюдала за цикличным волшебством, ощущая сонливость. Её кабинет погрузился в предпраздничную апатию. Даже портреты прошлых министров магии на стене, обычно столь сварливые, сегодня дремали под тихие хрипловатые песни тыкв-фонариков. На подоконнике двигались, принимая танцевальные позы, крошечные скелетики. Часто это поднимало настроение, но сегодня их весёлая возня лишь раздражала. Воздух пах свежим пергаментом и едва уловимым флером карамельного латте, который Грейнджер пролила на себя с утра в тщетной попытке прогнать остатки сна и лёгкого похмелья. «Джинни нельзя допускать к алкоголю, — Грейнджер поводила во рту языком, на котором всё ещё ощущался фантомный привкус яблочного пунша. Тяжело вздохнула. — И меня, похоже, тоже…» Воспоминания о вчерашнем вечере заставляли морщиться от досады: вкуснейшие яблоки в карамели, два стакана ароматного глинтвейна, идеально-бархатный тыквичок. И пятнадцать блядских промахов. Пятнадцать, чтоб их! Если кто-нибудь из оперативников Аврората прознает об этом, дверь в её кабинет украсится летучими мышами, а начальство в качестве премии дарует ей сертификат на обследование зрения в Мунго. А может, ещё и собаку-поводыря в придачу. А потом завершающим аккордом явился он. Нотт. С его хищной ухмылкой, бархатным голосом и насмешливым взглядом, который, казалось, видел её насквозь. И он поймал с поличным за воровством тыквы. Но ему явно показалось этого недостаточно. Этот недоделанный Шерлок Холмс не только отчитал её за жульничество, но и умудрился в добавок отсыпать горстку шуток. Заносчивый говнюк с манией величия и изумрудными глазами. Великие магистры, видимо, что-то перепутали и вместо таблички «Я кретин» стали выдавать мужикам с невыносимым характером приятную внешность. Хотя, возможно, в этом имелся и практический толк: это помогало засранцам не быть убитыми сразу же после того, как они научатся разговаривать. А Нотт умудрился дожить аж до двадцати семи. Уже достижение. «Я предлагаю универсальную валюту…» — внутренний голос точно воспроизвёл его томную интонацию, и Гермиона брезгливо поморщилась. Предлагатель херов. В левый висок неприятно кольнуло, а низ живота предательски скрутило. Неужели у неё на лбу написано, что она уже четыре месяца не трахалась? Или, может, это какой-то особый запах, который источают женщины на этапе развода? Аромат «Матка в отчаянии». Но даже если и так, то развешивать на своей вагине паутину Грейнджер имеет право не только на Хэллоуин, но и в любое другое время года! Взгляд упал на конверт из мрачно-серого пергамента, лежащий поверх папки с делом «Долохов и партнеры». Он не требовал немедленного внимания, но именно его она просматривала уже третий раз за сегодняшнее утро. Официальный ответ из Бюро магических браков и семейных споров. Толстый, увесистый, полный казённых формулировок, которые сводились к одному: «Ваше прошение о расторжении брака с Рональдом Уизли отклонено на основании пункта 7б… совместное проживание на момент подачи… рекомендовано пройти курс примирительной магии…». Они с Роном даже не ругались. Просто однажды утром, за завтраком, оба поняли, что живут в параллельных вселенных, хоть и под одной крышей. Их брак тихо и мирно скончался от истощения, оставив после себя лишь закостенелое удобство и общих друзей. Развод явился логичным, цивилизованным шагом. Решением, принятым за чашкой чая, без слёз и скандалов. Они даже остались друзьями, что фактически и стало причиной отказа. Идиоты. Хотя для Министерства они всё ещё были семьёй. Для закона. Для этих дурацких правил. Смяв конверт в тугой комок, Гермиона с силой швырнула его в плетёную урну под столом. Бумага угодила точно в центр, но облегчения это не принесло. Лишь горький осадок беспомощности перед лицом системы, которую она так отчаянно пыталась защитить. Внезапный стук в дверь вырвал её из размышлений. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова Терри, приставленного к ней в качестве помощника пару месяцев назад. — Мистер Нотт ожидает в приёмной. Пригласить? — Уже одиннадцать? — подперев подбородок ладонью, обречённо спросила Грейнджер. — Без двадцати, — уточнил Бут, и в его голосе сквозь официальную учтивость пробилась едва уловимая нотка сочувствия. — Но он предупредил, что пришёл раньше, чтобы, цитата: дать время морально подготовиться к неизбежному. Гермиона зажмурилась. Ещё один укол в висок, на сей раз более отчётливый и оттого бесячий. — Что ж, — она с силой провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него следы усталости и вчерашнего пунша. — Раз неизбежное уже здесь, не будем заставлять его томиться. Пригласи, Терри. И ещё принеси мне чай… — Она прикинула в уме, на сколько помощник обычно опаздывает, и продолжила: — Минут через двадцать. Дверь закрылась, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим напевом похоронного марша тыкв-фонариков. Иронично. Даже немного смешно. Выпрямив спину, ведьма откинулась на спинку кресла, стараясь придать себе вид собранности и холодного превосходства. Бесполезно. Всё ещё хотелось лежать лицом в подушку, размазывая макияж по постельному белью. С тихим щелчком дверь отворилась, пропуская внутрь не просто визитёра, а целое атмосферное явление. Теодор вошёл в кабинет с небрежной уверенностью кошки, которая припёрлась драть хозяйский диван, пока семейство смотрит на нём телевизор. И, в отличие от помятой Грейнджер, этот засранец выглядел просто безупречно: идеально сидящий тёмный костюм, пижонская чёрная рубашка под ним и галстук. Блядский шёлковый галстук цвета ночной грозы, по которому раскинулся паттерн из тыкв с насмешливо сверкающими глазами и острыми зубами. Настолько вызывающе, что скулы свело от внезапно накатившего желания швырнуть в него что-нибудь. Вот это пресс-папье из зелёного мрамора, например, оно прекрасно оттенило бы его глаза. Воздух в помещении как будто изменился: наполнился игривой придурковатостью и слабым, едва уловимым ароматом его парфюма — что-то древесное, холодное, с оттенком табака, ментола и буйства энергии, которая из него вот-вот хлынет. Теодор не спеша прошёл к креслу напротив стола. Его взгляд скользнул по прекрасно знакомой ему папке, по стеклянной сфере с миниатюрной бурей внутри, по лицу Грейнджер, на котором она тщетно пыталась удерживать маску служебной строгости. Уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку, но он сдержался. Маленький гаденыш. Хотя нифига не маленький. Минимум шесть футов. Развалившись в кресле с королевской небрежностью, Нотт уложил лодыжку на колено и принялся медленно, почти ласкающе поглаживать шёлковый галстук с насмешливыми тыквами. Его пальцы скользили по ткани, обводя яркий оранжевый принт на тёмном фоне. — Протокол допроса от двадцать седьмого октября. Дознаватель Гермиона Грейнджер и свидетель Теодор Нотт, — сухо произнесла она, и юркое Прытко Пишущее Перо, выскочив из чернильницы, бойко застрочило на чистом листе пергамента, который лежал по правую руку от хозяйки кабинета. — Продолжаем с того места, на котором остановились. — И вам доброго дня, мисс Грейнджер, — двусмысленно улыбнулся он, расстегнув пиджак. — Конечно, давайте продолжим с того, на чём нас вчера прервали. Перо, дрогнув, в вертикальном положении зависло над пергаментом. Гермиона не подняла взгляда, но внутри что-то коротко ойкнуло, будто по пустой тарелке провели ножом. Она сделала вид, что поправляет стопку бумаг, давая себе секунду на то, чтобы сдержаться и не закатить глаза. Не лицемерие. Не наглость. И не самоуверенность. Просто задолбало. Их диалог шёл по спирали, виток за витком, вот уже вторую неделю, и, откровенно говоря, все предыдущие следователи, которые вели дело Нотта, сошлись в едином мнении: виновен, но не настолько, чтобы ковыряться в его бельевой корзине и выискивать чеки за соль полугодовой давности. Он был лишь бухгалтером. Наверняка более талантливым, чем хотел казаться. И уже никто не верил, что Долохов пользовался его мозгами, чтобы просто считать белую выручку. Даже если Теодор и участвовал в ведении серой бухгалтерии, да даже если, блядь, он её придумал, внедрил и контролировал, его правонарушения мало кого интересовали. Аврорат мечтал упрятать Антонина за дела куда чернее контрабанды, но попался этот осёл именно на финансовых махинациях. Вот только кудрявому недоразумению этого не объяснишь. Он не станет сотрудничать со следствием добровольно, даже если ему Кингсли лично напишет расписку о неразглашении и предоставит защиту. У Долохова очень длинные руки, и его Нотт боится куда больше, чем путёвки в Азкабан на четыре года — большего ему за соучастие не дадут. Следствие зашло в тупик. А главный свидетель морозился, как девственница на пятом десятке. — Мы остановились на ваших показаниях касательно поставок перуанского порошка в июле прошлого года, — голос Гермионы был ровным, как лезвие. — Вы утверждали, что не помните отправителя. — Ах да, этот ужасно скучный порошок, — Теодор вздохнул с преувеличенной тоской, не прекращая наглаживать галстук. Его большой палец медленно водил по шёлку прямо над одной из насмешливых тыкв. Движения были нарочито медленными, почти интимными. — Моя память, знаете ли, — капризная дама. Она требует… особого подхода, чтобы расшевелиться. — Я не собираюсь «шевелить» вашу память игрой в угадайку, мистер Нотт, — отрезала Грейнджер, чувствуя лёгкое раздражение. То самое, что возникает, когда имеешь дело с назойливым ребенком, который нашёл твоё слабое место и тычет в него пальцем. — Либо вы говорите по существу, либо я предъявлю обвинения, основываясь на косвенных уликах. Выбор за вами. — О, мисс Грейнджер, — Теодор покачал головой с лукавой печалью и наконец отпустил галстук, чтобы упереться локтями в стол и сложить руки под подбородком. Наклонился вперёд, сокращая протяжённость широкой дубовой столешницы между ними, — неужели вы хотите нарушить закон и сфабриковать дело? Это стало бы вопиющим случаем, — его губы расползлись в томной улыбке, — но вы бы никогда так не поступили, верно? Последнее предложение он произнёс низко-ироничным тоном, довольно тихо, едва ли не шёпотом, который был слышен только ей и юркому перу. Перо дёрнулось и оставило на пергаменте маленькую кляксу. Гермиона глубоко вдохнула и сдавленно улыбнулась в ответ. Хотелось до смерти забить его одной из резиновых костей, что горсткой лежали в углу, увитые паутиной. А потом похоронить в маленьком картонном гробу, что стоял на полке среди папок. Размер вполне подойдёт для того, что она планирует от него оставить. Ведьма стиснула челюсти и вдохнула снова. Откинулась на спинку своего кресла, восстанавливая дистанцию, контроль и умиротворение, болтающееся на волоске. Стало даже интересно: злость вызвана Теодором? Или похмельем, отсутствием секса, мозгоёбством с Долоховым и разводом? Однозначно, во всем виноват зеленоглазый засранец. Никак иначе. — Вы пытаетесь манипулировать мной, мистер Нотт, — нарочито спокойно произнесла Грейнджер, — и это глупо. Вам не удастся запугать меня намёками. — Запугать? — Теодор притворно удивился и, откинувшись в кресле, снова принял расслабленную позу. — Нет, никоим образом! Я просто пытаюсь установить взаимопонимание. В конце концов, вчера мы так плодотворно… сотрудничали. Даже почти нашли общий язык. — Скользнув взглядом по её лицу, он задержался на чуть приоткрытых губах. По спине пробежали мурашки. Предательское скручивание внизу живота напомнило о длительном воздержании, и Гермиона прикрыла веки, выругавшись про себя. Мало ей вертлявого засранца в кресле напротив, так ещё и организм подкидывает дровишек в топку работающего на пределе терпения. «Красивого вертлявого засранца», — уточнил внутренний голос, и захотелось закрыть уши. Будто бы это помогло, мать его. Грейнджер уже давно заметила его широкие плечи, игривую улыбку и красивые руки. Было бы классно, если бы он приходил на допрос и за каждое увиливание от ответа снимал бы с себя по одной вещи. Уже через минут пятнадцать сидел бы голым. Трогать, конечно, было бы нельзя, но хоть посмотреть приятно. А то почему только ему здесь весело? — Наш «общий язык», как вы это называете, остался на площади, — холодно парировала Гермиона, сцепив руки в замок. — Здесь же, — она лениво окинула взглядом помещение, — служебный кабинет, официальный допрос. И я советую вам не забывать об этом. — О, я помню, — улыбка Нотта стала шире. — Я помню каждую мелочь. Например, холодные тонкие пальцы, сжимающие бархат… — Он мечтательно возвёл глаза к потолку, украшенному клочьями паутины. — Волнующий азарт, горящий в глазах… Застенчивое, нежное «спасибо»… Перо на пергаменте вывело следующее: «Свидетель демонстрирует неуместную фамильярность…», и Грейнджер резким жестом остановила его. Оно замерло в воздухе, дрожа от недоумения. Она чувствовала, как жар стекает от шеи к груди, запуская по телу короткие зазывающие импульсы. Ещё только трусы промочить не хватало. Потом весь день придётся без них ходить, а на улице, между прочим, осень. Нотт не просто ёрничал или провоцировал, он изучал её. Его взгляд скользил по пальцам, которые побелели от напряжения, по дрожащей ложбинке на шее, которая вырисовывалась чётче каждый раз, как Гермиона вдыхала, по линии нижней челюсти, которая напрягалась сильнее от негодования. А еще он заглядывал в глаза. Часто. Много. — Вы забываетесь, — попыталась приструнить его Грейнджер и поправила прядь волос, соскользнувшую на лицо. — Каждый подобный ваш комментарий будет занесён в протокол как некорректное поведение. — «Некорректное»? Я лишь делюсь воспоминаниями о приятно проведённом времени. — Теодор мягко рассмеялся, скользнув языком по нижней губе. — Разве это запрещено правилами? — невинно пожал плечами он, а затем наклонился снова. Его предплечья легли на полированную столешницу, и расстояние между ними снова сократилось до неприличного. — Или, может быть, правила здесь… тоже нуждаются в некоторой коррекции? Поджав губы, Гермиона попыталась отыскать в себе ледяную ярость, которой выжигала его на прошлых допросах. Ту, что заставляла его ухмылку становиться чуть менее уверенной. Но сегодня ярость куда-то испарилась, оставив после себя лишь смутную раздражающую пустоту и… любопытство. Проклятое, неуместное любопытство, которое так и подначивало податься вперёд. — Что вам нужно, Нотт? — устав от тяжёлой маски строгого следователя, открыто спросила она и приподняла бровь. — Чего вы добиваетесь? — Ну как же? — удивлённо произнёс Теодор и поднялся с места. — Я хочу, чтобы наш диалог стал менее напряжённым… — Он медленно обогнул стол, многозначительно постукивая по нему пальцами. — Я хочу, чтобы вы расслабились. Перо, всё ещё висевшее в воздухе, качнулось, когда Нотт оказался с её стороны стола. Гермиона даже не перевела взгляда: так и пялилась на кресло, в котором он только что сидел. Этот плюшевый соблазнитель явно решил довести её до ручки. Опоздал. Она уже одной ногой там. А если ещё вспомнить про сраный переезд от Рона, то, блядь, её вообще не должно быть видно за внутренним истерическим припадком. «Интересно, он спросит, не выпадала ли я из мешка с красавицами? — подумала Грейнджер, когда Нотт остановился прямо за её креслом. — Тебе почти тридцать, женщина, какие, нахуй, красавицы? — Она лениво оперлась щекой на костяшки. — Или шептать начнёт и плечи гладить…» — Вы вся в напряжении, мисс Грейнджер, — тихо произнёс он прямо у неё над ухом. — Допросы, дела, нерадивые свидетели… Это сказывается на вас. У вас окаменели плечи. Я это вижу. Прежде чем она успела среагировать, его пальцы коснулись её плеч. Гермиона поджала губы, отметив про себя, что имеет дело с «великим комбинатором». Но как бы она ни исходила ядовитым сарказмом про себя, его прикосновение было… тёплым. Большие пальцы уткнулись в напряжённые мышцы у основания шеи, а остальные легли на ключицы. Её тело не только предательски замерло на месте, но ещё и отреагировало на прикосновение мурашками. — Видите? — успокаивающе промурлыкал Теодор, и его пальцы начали медленно разминать одеревеневшие мышцы. — Ужасное напряжение. Это не есть полезно для лучшего ума Министерства. Надо же как-то поддерживать работоспособность главного инструмента правосудия. Не выдержав наплыва пафоса, Грейнджер закатила глаза. Ему стоит потребовать деньги обратно у тех, кто учил его таким идиотским подкатам. Если хочешь произвести впечатление на престарелую даму с перегаром, сразу демонстрируй член и счёт в банке. Хотя она и так его видела. Счёт. С членами ей в последнее время везло значительно меньше. Устроившись поудобнее, Гермиона прикрыла глаза и просто позволила Теодору разминать её плечи. Тепло рук легко просачивалось сквозь тонкую ткань блузки. Это было… приятно. Даже чуть больше, чем приятно. Стресс, работа допоздна и недосып на несколько минут растворились в простых неспешных прикосновениях. Её голова сама собой откинулась назад, и она издала тихий, почти удовлетворённый вздох, когда его большие пальцы нашли особенно ноющую точку на её шее. — Вот так-то лучше, — его голос, низкий и одобряющий, вновь прозвучал над самым её ухом. — Я уверен, мы так же легко сможем найти общий язык. Нехотя распахнув глаза, Гермиона чуть поморщилась. Значит, вертлявый счетовод действительно собрался двигаться дальше… Она еле заметно прищурилась, не подавая вида, и прокрутила в голове их вчерашнюю встречу. Уголки её губ поползли вверх, и Грейнджер еле сдержала порыв рассмеяться. Просто очаровательный мерзавец. Нащупал интересный способ отделаться от Министерства: неуставные отношения. Как бы Гермиона ни отреагировала на его подкаты, он останется в выигрыше: отошьёт — он с лёгкостью раструбит о своей попытке в любой жёлтой газетёнке и сменит следователя; согласится — он состроит невинную мордашку и будет шантажировать её до конца дней или настучит Поттеру, как только вытащит язык из своего дознавателя; залепит пощёчину — возмущённый писк и скандал обеспечены. И он решил, что выиграл, только потому что Гермиона позволила ему себя потрогать. Поистине неординарный бухгалтер. Отчаянный, как морской чёрт, пытающийся научиться летать на метле. — Звучит недостаточно интересно, — с лёгким сожалением заметила она и, расправив плечи, стряхнула его руки. — Я же вам объясняла, что я замужняя женщина, а не школьница. Нотт недоумевал лишь долю секунды, а затем скользнул ладонями по подлокотникам кресла, почти лишив сидящую в нём Грейнджер личного пространства. Его дыхание обожгло щеку, отчего вязкое напряжение стекло от места этого ожога прямо вниз живота. Гермиона невольно поджала пальцы ног. Блядство. — Я готов рассмотреть альтернативные варианты, — он с намеренным шумом втянул воздух возле её шеи, — но на меньшее уже не соглашусь. Первая предательская капля впиталась в ткань белья, и Грейнджер до боли закусила щеку. Ну почему именно ей достался этот маленький заводной сучёныш? Вот допрашивала же вчера вечером туповатого качка из охраны Долохова, и всё было в полнейшем порядке: светлый ум и сухие трусы. А сегодня этот шутник с блядским взглядом на очаровательной мордашке. Хоть вой от возмущения. Однако вместо этого Грейнджер с напускным спокойствием поставила Прыткое Перо обратно в чернильницу и, развернувшись на кресле, демонстративно выбросила начатый протокол допроса в урну. Молчание, воцарившееся за ее спиной, отчётливо отдавало недоумением. Повернувшись обратно, она встретилась с допрашиваемым прямым взглядом, что вынудило его чуть отстраниться. Его неестественно яркого травяного цвета глаза, обрамлённые длинными ресницами, вызвали на её губах слабую улыбку — усталую, без тени былой строгости. — Альтернативные варианты? — повторила Гермиона, позволяя своему взгляду скользнуть вниз по ткани его безупречного костюма и притормозить где-то в районе пояса. — Хорошо, — пожала плечами она, — давай сыграем в твою игру. По-взрослому. Ах, как приятно было увидеть мимолетную тень искреннего удивления, набежавшую на мгновение на изумруд его глаз. Грейнджер плавно подалась к Теодору и многозначительно огладила кончиком пальца одну из смешливых тыкв на его галстуке. — Ты говоришь о взаимопонимании? О расслаблении? — её голос стал мягким, почти вкрадчивым, но со стальным стержнем насмешки внутри. — Я ценю прямоту. Цитирование книги «Сто пятьдесят лучших подкатов по мнению троллей» меня не впечатлило. Я хочу видеть более существенную аргументацию. Её пальцы спустились ниже, прижимая шёлковую ткань к его торсу, и Теодор вздрогнул. Ноготки прочертили несколько параллельных линий вниз, до ремня, и Гермиона столкнулась с помутневшим взглядом мужчины. Его кадык дёрнулся, когда она тронула пряжку, подалась ещё ближе и, приоткрыв губы, повторила: — Я хочу видеть аргументацию. Затем, почти коснувшись губами его губ, она отстранилась и небрежно откинулась на спинку кресла. Нотт сдавленно сглотнул и стиснул челюсти, словно всеми силами уговаривал себя оставаться на месте. Грейнджер его прекрасно понимала. На секунду ей показалось, что она сама не сможет остановиться, но её большой и умный мозг крепко держался за рабочее место. Воздух в кабинете как будто сделался гуще, а хор тыковок почти умолк, ожидая развязки. Теодор замер. На мгновение его напыщенная поза кота-соблазнителя дала слабину, лицо стало сосредоточенным, отражающим остервенелую борьбу всех «за» и «против». Гермиона готова была поклясться, что слышала, как отчётливо щёлкнуло в его голове наконец принятое решение. Он медленно выпрямился. Пальцы легли на пряжку ремня, металл неожиданно громко звякнул в тишине кабинета. Нотт не совершал резких жестов в угоду дешёвой эффектности: все его движения были исполнены небрежной элегантности в тон костюму. Под плотной тканью брюк проступили очертания напряженной плоти, а звук расстегиваемой молнии проехался по уставшему мозгу Грейнджер. Она ощутила, как низ живота залила горячая волна и заколыхалась в такт участившемуся пульсу. Лязг молнии — негромкий, почти интимный, окончательно стёр грань между протоколом и хаосом и отозвался беззвучным вибрирующим эхом между бёдер. Из-под брюк Теодора показалось его возбуждение, пока еще стянутое бельём с… чёрт побери, с узором из маленьких смешливых тыкв. Точь-в-точь как на галстуке. И в этот самый момент дверь в кабинет открылась. На пороге застыл Терри с дымящимся бумажным стаканчиком в руке. Его служебно-вежливая улыбка медленно увяла, уступив место полному ошеломлению. Взгляд метнулся от Гермионы, сидящей в кресле, к Нотту, который стоял в неприличной близости от неё, с расстёгнутой ширинкой и нескрываемой эрекцией, украшенной праздничным принтом. Звук, который издал Бут, был похож на писк котёнка, которому прищемили хвост ботинком и тут же придушили в объятиях, пытаясь утешить. Грейнджер же не смогла сдержать накативший на неё ещё в момент демонстрации трусов смех и расхохоталась. — Терри… — её голос срывался на высокие истеричные нотки, пока она давилась смехом, — как вовремя. Мы тут оцениваем праздничное настроение мистера Нотта, — она накрыла лицо руками, попутно пытаясь стереть выступившие слезы. — Уф-ф-ф… А как ты к празднику готовишься? Бут все ещё изображал из себя застывшего истукана. Его мозг явно искрил, перегруженный попытками обработать полученную визуальную информацию, взгляд бессмысленно созерцал какую-то точку над плечом начальницы. Вполне вероятно, бедный парень уже жалел, что устроился работать в Министерство, и прикидывал пути к отступлению. Зато Нотт являл собой образец сдержанности: ни паники, ни стыда, ни совести, лишь обтянутый тыквенными трусами возбуждённый срам. И лёгкая досада человека, которого отвлекли от важного дела в самый неподходящий момент. Он не стал дёргаться, суетиться и застёгивать брюки, а просто с достоинством поправил галстук и направился к своему креслу. — Я… э-э-э… — Терри попытался что-то сказать, но снова вышел лишь невнятный котячий набор звуков. Краска залила молодое лицо до корней волос. — Чай, — выдавил он наконец, поставив стаканчик на край стола. — Ваш чай, мисс Грейнджер. — А посетителям здесь чай не положен? — с лёгким возмущением вопросил Нотт. — Я вообще-то сотрудничаю со следствием на пределе возможностей, — он театрально прижал ладонь к груди и скорбно прикрыл глаза. — Всем готов пожертвовать ради общего дела. Всем, что есть. Бут сглотнул и судорожно кивнул. Он явно пытался решить, что делать дальше: притвориться, что ничего не произошло, или кинуться вон с криками: «Они ёбутся прямо в кабинете! Как вы не понимаете?!» — Принеси, пожалуйста, нашему гостю чай, — разрешила его дилемму Грейнджер, всё ещё не в силах подавить улыбку. — И, Терри… — Я ничего не видел! — резко выпалил он и, почти вприпрыжку домчавшись до выхода, громко хлопнул дверью. Молчание, наступившее после бегства Бута, было густым и наэлектризованным. Смех Гермионы окончательно утих, сменившись глубоким, ровным дыханием. Она снова провела ладонями по лицу, смахивая остатки слёз и пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Перед ней сидел красивый взъерошенный мужчина с расстёгнутой ширинкой и безупречно спокойным лицом, а она только что чуть не задохнулась от гогота. Идеальное утро. Теодор открыто наблюдал за ней. Его поза оставалась расслабленной, но в изумрудных глазах плясала смесь азарта, досады и нескрываемого любопытства. Он не пытался ничего поправить, будто его праздничное нижнее белье было абсолютно уместной деталью в антураже служебного кабинета. — Ну что ж, — наконец выдохнула Грейнджер, её голос стал умиротворенным, почти ровным, — аргументация представлена. Впечатляет. Особенно художественное оформление. Поздравляю, вы добились своего, мистер Нотт. Теперь я расслаблена. Или шокирована. Или мне просто нужно заказать себе такой же комплект. Не уверена. — Полагаю, вам будет к лицу, — с лёгкой иронией протянул он. — Что-нибудь шелковое… Коварство, например. Откинувшись в кресле, Гермиона позволила взгляду медленно проплыть от его лица вниз, к неприличному выступу, и обратно. Кажется, возбуждение этого засранца только возросло, хотя в подобной позе определить затруднительно. Но, признаться честно, в данной ситуации размер уже не имеет особого значения. Грейнджер согласилась бы дать ему за охренительное настроение и невозмутимость. Но они в кабинете Министерства. Следователь и свидетель. Не положено. — Протокол допроса от двадцать седьмого октября, — глядя в изумрудные глаза, бесстрастно произнесла она, и уснувшее было перо вновь оживилось. — Следователь Гермиона Грейнджер и свидетель Теодор Нотт, — её взгляд скользнул на мгновение к эрекции, а затем вернулся к лицу. — Я вынуждена отметить попытку оказания неправомерного влияния на представителя следствия с использованием… эксцентричных методов. Теодор медленно выдохнул, и в уголках его глаз показались лучики неподдельного, почти мальчишеского веселья. Он покивал со сдержанной улыбкой. — Обвинение принимается, мисс Грейнджер. Готов нести ответственность по всей строгости… вашего личного усмотрения. — Следствие не имеет претензий, так как никакого физического и психологического ущерба нанесено не было, — её тон стал холоднее, хотя глаза всё ещё смеялись. — Вернёмся к поставкам перуанского порошка мгновенной тьмы… Допрос продолжился в традиционном ключе, но атмосфера неуловимо изменилась. Теодор по-прежнему виртуозно уклонялся от прямых ответов, его речи были полны намёков и двусмысленностей, однако временами он делал неожиданные уступки. Он назвал имя курьера, которое прежде «не помнил», и скорректировал дату поставки, указанную в документах с ошибкой. Это были крохи, но для зашедшего в тупик дела — значимые. Гермиона задавала вопросы ровным, профессиональным тоном, а перо старательно фиксировало всё на пергаменте. Но теперь она отчётливо ощущала на себе внимательный взгляд. Не изучающий и оценивающий, а увлечённый. Он скользил по движению её губ, произносящих слова, задерживался на пальцах, сжимавших карандаш, и каждый раз, встречаясь с её глазами, заставлял сердце сделать лишний удар. И это было… приятно. Согревающее изнутри тепло, противоречащее официальной обстановке и похмельной усталости. Оно разливалось по жилам вязким мёдом, напоминая, что под слоем официоза и раздражения она всё ещё живая женщина. Когда формальная часть допроса подошла к концу и перо замерло, выведя итоговую запись, в кабинете повисла пауза. Гермиона собрала разбросанные по столу листы с отточенной, почти механической точностью. Папка с делом «Долохов и партнеры» щёлкнула, приняв в свои недра исписанный пергамент, давая понять, что аудиенция окончена. Но свидетель, кажется, и не думал покидать своё кресло. — Вы хотели что-то добавить, мистер Нотт? — приподняв бровь, уточнила Грейнджер. — Я возмущён, — по-детски надув губы, фыркнул он. — Вы не высказали ни одного комплимента моему галстуку! А я, между прочим, готовился! Гермиона не смогла сдержать короткий смешок. Воздух, ещё несколько секунд назад высушенный юридическим формализмом, снова стал лёгким и заряженным. — Мои извинения, — произнесла она, ещё раз без всякой служебной необходимости осмотрев упомянутый предмет гардероба. — Ваши тыковки просто очаровательны. — Наконец-то оценён. Хоть как-то… — с налётом печали в голосе констатировал он, отрешённо поглаживая одну из тыкв. В его позе, в поникших плечах и чуть склонённой голове виделось что-то невероятно комичное и трогательное одновременно, словно он проиграл своё маленькое, но очень важное сражение. Под рёбрами появилось неприятное чувство вины. Взяв папку, Грейнджер решительно направилась к двери, ощущая себя жестокой стервой. Да, Теодор не был ангелом, но в тот момент… их желание было обоюдным и честным. Всего на несколько мгновений она почувствовала невыносимое, оглушительное притяжение, от которого теперь приходилось бежать. Распахнув дверь, Гермиона обнаружила Терри, который мялся за порогом, будто боялся прикоснуться к дверной ручке. Его пальцы нервно теребили край мантии, а взгляд, полный неловкости, изучал узор на каменном полу. — Копии в архив, — коротко бросила она, протягивая папку. — Потом всё. Можешь идти домой. Бут вцепился в документы, с явным облегчением закивал и ринулся в коридор. Грейнджер не стала смотреть ему вслед, а обернулась на Нотта. Тот всё так же удручённо сидел в кресле, откинувшись на спинку и медленно потирал лоб парой пальцев, будто пытаясь стереть из памяти следы катастрофы. Рука сама потянулась к замку, и щелчок прозвучал почти беззвучно, заглушённый хриплым завыванием хора тыкв. Гермиона сдавленно улыбнулась сама себе. Это была безумная глупость, и, возможно, она пожалеет об этом уже через час, но… Ей хотелось сделать глупость так же сильно, как и заполучить идеально-бархатного тыквичка минувшим вечером. Она тихо пересекла кабинет и остановилась рядом с нахмурившимся Ноттом. Ни слова не проронила, лишь привстала на носочки и уселась на край стола в полушаге от него. Мысок её туфли ненароком коснулся ноги Теодора, и тот, вздрогнув, задержал дыхание. — Я понял, — он поднял перед собой ладони в жесте капитуляции, — не стоит выкидывать меня за шкирку, оставьте мне хоть каплю гордости. Он начал подниматься, но замер, когда игривое прикосновение проползло от икры к колену. Уперевшись недоумённым взглядом в аккуратную девичью ступню, освобождённую от обуви, Нотт плюхнулся обратно, сжав губы в тонкую полоску, сосредоточенно следя, как обтянутая тонкими телесным чулком стопа движется по внутренней стороне его бедра, приближаясь к промежности. Очень внимательно. Как кот за солнечным зайчиком, который может вот-вот исчезнуть. — Мисс Грейнджер, — сдавленно проговорил он, когда Гермиона достигла цели, — у вас нездоровая тяга ко всему тыквенному. Если вы хотите украсть мое праздничное настроение, знайте: я буду кричать и сопротивляться. — Правда? — бесстыдно поинтересовалась она, ощущая, как под ступнёй твердеет плоть. — А мне кажется, не будете, — продолжила с иронией и, наклонившись, обхватила пальцами галстук. — Вы же джентльмен. Её пальцы сжали шёлк и решительно потянули на себя. Это движение вынудило Теодора податься вперёд, к самому краю кресла. Расстояние между ними почти исчезло, а её щёки обожгло тепло его дыхания. Изумрудные глаза, обычно полные насмешки, теперь пылали тёмным болотным огнём. Жалкие три четверти дюйма ещё разделяли их, оставляя шанс одуматься, остановиться и отступить. — Я передумал, — хрипло выдохнул Нотт, и его взгляд на мгновение упал на её губы, — сопротивляться не буду. — Отлично… — коротко выдохнула Грейнджер и прильнула к нему в нетерпеливом поцелуе. Его рот был таким же горячим и настойчивым, как его ухмылка, но уже без капли насмешки. Только голод. Настоявшийся, пряный и пьянящий, как вчерашний глинтвейн. Пальцы Гермионы всё ещё сжимали галстук, притягивая ближе, а другая рука зарылась в кудри на затылке Теодора и безжалостно смяла крупные завитки. Он приподнялся, чтобы углубить поцелуй, и его язык властно вторгся в её рот, выжигая остатки мыслей о протоколах, Долохове и застрявшем в бракоразводном процессе Роне. Запах холодного леса, ментола и табака затопил сознание, и мышцы внизу живота сжались. Гермиона издала тихий, сдавленный стон, когда его зубы слегка прикусили её нижнюю губу. Он использовал момент, чтобы перехватить инициативу: одной рукой обхватил её талию, а другой сжал бедро и стащил с края стола — Грейнджер оказалась зажата между его телом и полированной столешницей. Поцелуй стал более медленным, но не менее жадным. Пальцы Нотта принялись расстёгивать пуговицы на её блузке, движения были удивительно ловкими и уверенными для человека, который секунду назад сидел перед ней с поверженным видом. — Долго… продумывал?.. — выдохнула она между поцелуями, позволяя стянуть с себя блузку. — За секунду до вторжения чаеносца, — Теодор приник ртом к чувствительной коже на её шее, заставляя выгнуться назад и упереться руками в стол. — Потом проклял его трижды. Его губы спустились ниже, к декольте, и требовательный поцелуй лёг поверх тонкого кружева. Гермиона рвано выдохнула: пропитавшаяся его жарким дыханием ткань стала влажной. Нотт не спешил: вырисовывал губами медленные круги по контуру затвердевшего соска. Затем прихватил его зубами, выбив у неё бесстыдный стон. Мокрая ткань усиливала ощущения от каждого прикосновения, казалось, вдвое. — Если ты облажаешься, — вновь потянув галстук, прошептала Грейнджер, — я заберу себе этот аксессуар. В качестве трофея. — Угроза или обещание? — на мгновение отвлёкшись от её груди, ухмыльнулся Теодор. — И то и другое, — она снова потянула его к себе, но он уклонился от поцелуя и опустился перед ней на колени. Скользнув ладонями с её талии на бёдра, Нотт задрал юбку, обнажив чулки и узкую полоску кружевных трусиков. Его пальцы пробежались по капрону, легко обжигая кожу через тонкое переплетение нитей, и он нахально улыбнулся. Поднял взгляд на лицо Гермионы, высунул язык и медленно провел им по проступившему в промежности пятнышку смазки. Грейнджер судорожно сжала пальцами край стола. — Тогда я приложу все усилия, — причмокнув, ответил он и раздвинул её ноги шире, — чтобы мой галстук остался при мне.