Кричи глубже, дыши сильнее

Свет настольной лампы падал ровным кругом на папки, оставляя остальную часть кабинета тонуть в густых сумерках. За окном, выходящим на Атриум, уже зажглись огни, а в воздухе витал сладковатый призрачный запах жжёной патоки и тыквенных пирогов. Гермиона отложила перо и с силой потёрла виски, пытаясь прогнать навязчивую пульсацию. Напротив неё, в кресле для посетителей, должно было сидеть воплощение нервной агонии любого здравомыслящего человека — Теодор Нотт. Однако кресло пустовало уже второй день подряд. Он не явился. Опять. И проигнорировал официальную сову, отправленную с уведомлением. Ни ответа, ни объяснений. С раздражением оттолкнувшись от стола, Грейнджер отъехала назад. Если так пойдёт дальше, ей придется давать объявление о розыске, а следом выписывать ордер на принудительный привод. От этой мысли всё внутри сжалось: новые бумаги, объяснения с начальством, ненужное внимание к свидетелю, который вёл себя как маленький капризный ребенок, лишившийся леденца. Пиздец какой-то. Поднявшись с места, Гермиона подошла к окну и взглянула на Атриум. Внизу в оранжево-багровом свете фонарей суетились клерки, чьи подвижные тени причудливо плясали по стенам. Над их головами, время от времени издавая заунывное «у-у-у!», лениво плавали черепки-фонарики со святящимися глазами. Их потусторонний вой терялся в смехе призраков, доносящемся прямо из стен, и тревожном шёпоте метел, прислоненных к стойке дежурного мага. Иными словами, внизу царила предпраздничная суета: все куда-то спешили, заранее выстроив планы на вечер, продумывали последние штрихи костюмов, подсчитывали в уме имеющиеся в запасе сладости. Даже портреты бывших министров на стенах сегодня гримасничали и подмигивали, на один день сменив свои надменные выражения на оскалы и пугающие ухмылки. А Грейнджер стояла здесь, в своем кабинете, и думала о том, куда мог подеваться самый раздражающий и… самый милый из её временных «подопечных». «Милый? — мысленно фыркнула она. — Скорее невыносимый… А ещё наглый, саркастичный, с комплексом бога и манией величия…» Но сладковатая мысль не хотела уходить. Память упрямо возвращалась к тем часам, когда воздух в этом кабинете был густым не от пыли и пергамента, а от безрассудства, тяжёлого дыхания, запаха его парфюма, смешанного с её стонами. И, если признаться честно, секс с ним был не так уж плох. Если отбросить его вечные ухмылки, язвительные комментарии и невыносимое самолюбование, то это было… приемлемо. Ну или даже чуть лучше. Теодор не был столь внимательным и дотошным, как Гермиона, но он был честным. И в этом заключался главный подвох. В его глазах читался не только слепой азарт, там сияла искренность, которая заставляла сердце биться чаще и вызывала отклик не только у тела… Резко отвернувшись от окна, Грейнджер нервно потёрла предплечья. Эти мысли были опасны. Они вели в тупик. У неё и так хватало проблем. Ебучий переезд, который изрядно затянулся. Ебучий развод, который споткнулся на «совместном проживании». Ебучий Долохов, чьё дело, казалось, никогда не сдвинется с мёртвой точки. У неё не было ни времени, ни сил, чтобы разбираться в этой… несвоевременной слабости. Она с силой тряхнула головой, словно пытаясь выбросить лишние эмоции прочь. Нотт — свидетель. Проблемный, неприятный, но свидетель. Ее задача — выудить из него информацию, а не вспоминать о том, как его губы обжигали кожу. Дверь в кабинет с тихим скрипом приоткрылась. — Гермиона? Ты не занята? — в проём, не отрывая взгляда от бумаг в своих руках, медленно втиснулся Рон. — Я принёс дополнения к заявлению, которые ты… — он поднял голову и замер, — …просила. Внимательно осмотрев её чёрное платье с глубоким вырезом, затянутым сеткой-паутиной, он поджал губы и остановил взгляд на пышной юбке, сотканной из обрывков полупрозрачной серой ткани. Многозначительно приподнял брови и сдержано улыбнулся. — Больше всего мне интересно, где ты взяла мини-цилиндр с пауком… — прикрыв за собой дверь, наконец выдавил Рональд и подошёл ближе. — Выглядит… эффектно. Почему ты не носила такое дома? — усмехнулся он, положив бумаги на стол. — Может, не будем разводиться? — Мы и так долго играли в семью, — машинально поправив шляпку, вздохнула Гермиона и заговорщически продолжила: — Но если ты найдешь костюм мухи… — Остановись! — Рон пораженчески поднял руки. — Внушительно. Зловеще. Мне нравится. Прямо предупреждение всем бывшим мужьям и… нерадивым свидетелям. — Ты что-то хотел передать, кроме острот? — фыркнула Грейнджер, указав подбородком на пергаменты. — А? Ну да, — Рон кивнул в сторону документов, оставленных на столе. — Выписки счетов за последние полгода, чтобы потом не было вопросов о нашем бюджете. Когда можно будет рассчитывать на повторный процесс? — Через четыре месяца, — уголок губ Гермионы дрогнул. — Я уже зарегистрировалась на новом месте жительства. Так что, полагаю, в следующий раз проблем не будет. — Тем не менее предлагаю запастись свидетельствами соседей и новых… — Он стиснул челюсти, судорожно морщась: видимо, пытался подобрать правильное слово. — Партнеров. — А что, — сложив руки на груди, невозмутимо поинтересовалась Грейнджер, — у тебя кто-то появился и желает стать свидетелем? — Ну-у-у, я подумал, — Уизли раздул щёки, неловко потирая затылок, — что у тебя… — Нет, — сухо отрезала она. — У меня никого нет. — Ну да… — с наигранным пониманием проговорил Рональд, вскинув брови и опустив глаза в пол. — Я тоже провожаю домой женщин, с которыми у меня ничего нет, таскаю для них тяжёлые коробки, собираю им мебель, — покивал он. — Я ж дебил. Он произнёс это беззлобно, даже с какой-то усталой иронией. В его голосе не прозвучало упрёка, лишь констатация факта, от которого стало немножко горько им обоим. Он не дебил. Он просто Рон, который, даже расставшись, по-прежнему не мог пройти мимо, если его подруге было тяжело. Гермиона вздохнула, и напряжение в её плечах наконец ослабло. Она подошла к столу, взяла принесённые им бумаги. Листы были ровно подшиты, все аккуратно разложено по файлам. Удивительно для того, кто всегда был небрежен в мелочах, но Уизли явно решил не добавлять ей дополнительных забот. — Спасибо, — тихо сказала она, перебирая страницы. — За коробки. И за то, что не задаёшь лишних вопросов. Рон молча кивнул, глядя на неё с той самой доброй грустью, которая знает и принимает всё прошлое, но уже не имеет права на будущее. Годы дружбы, любви, ссор, примирений, общих побед и утрат связали их куда прочнее развалившегося брака. Засмотревшись куда-то в окно, Рональд скривился и внезапно встрепенулся, когда Грейнджер попыталась обернуться. — Слушай, — бодро начал он, придерживая её за плечо, — может быть, уже отпустить Терри? Или у тебя ещё запланированы посетители? — Эм… — пару раз растерянно моргнув, Гермиона поджала губы. — Думаю, уже нет. — Тогда я ему скажу, — неловко хихикнул Уизли и, засунув руки в карманы потёртых джинсов, попятился к выходу. — И сама тоже… со стола убери. Рабочее место приведи в прядок. Все дела, — врезавшись спиной в косяк, он извиняюще улыбнулся и, наощупь открыв дверь, выскользнул прочь. Из коридора при этом просочился тусклый свет и отдалённые стоны приведений. «Странно как-то… — Грейнджер машинально обернулась на окно в Атриум. — Знакомого увидел?» Пожав плечами, она принялась нехотя собирать разбросанные по столу папки и складывать их в аккуратные стопки. Шелест пергамента и тихое поскрипывание картона усмирили всполошившиеся мысли, и Гермиона направилась к шкафу, чтобы поставить документы на место. Её взгляд зацепился за кусочек тёмно-синей ткани с нарисованной улыбкой насмешливой тыковки, и под рёбрами что-то дрогнуло. Она нерешительно потянулась к галстуку, и скользкая ткань обдала прохладой её пальцы. Аромат тяжёлого одеколона, мяты и табака проник в лёгкие, возрождая в памяти жгучие прикосновения и рваные стоны. Досада осела внизу живота, и Грейнджер, спешно сложив галстук, спрятала его под массивную папку. Вернувшись к столу, она нервно схватила выписки, которые принёс Рон, и сунула их в свою сумочку. «Глупости. Ненужные глупости, — сурово повторила себе она, резко дёрнув язычок молнии, и тот вылетел из пазов. — Блядь». Обречённо прикрыв глаза, Гермиона раздражённо топнула. Из приёмной донеслись вдруг обрывки фраз, нервные смешки, неторопливые шаги. Вроде обычные звуки Министерства, но ей почудились приглушённое пыхтение и знакомый мужской голос, переходящий в насмешливый шёпот. Грейнджер замерла, прислушалась внимательнее и, обнаружив лишь тишину, покачала головой. У неё началась паранойя. Отлично. — …успокойся, Терри, сегодня без чая, — прямо из-за двери послышался знакомый раздражающе позитивный голос. — Ну куда ты попёрся?.. Дверь-то открой. Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что рёбра затрещали. Повернувшись на звуки, Гермиона резко выпрямилась, осознавая, кого именно Рон увидел несколько минут назад в окне. Теодора! И поспешил ретироваться, организатор свиданий доморощенный, блин! Однако прежде чем она успела морально подготовиться к надвигающемуся стихийному бедствию, дверь распахнулась настежь. Открывшаяся картина напрочь лишила её дара речи: фигура в костюме тыквы гигантских размеров заполнила собой весь проём. Ярко-оранжевые бока с зелёными бархатными вставками застряли меж косяков, а высокая шляпка-плодоножка с листочком съехала на бок. Из-под округлого края «овоща» виднелись лишь длинные ноги в рыжих брюках и такие же охровые ботинки. — Проблема с архитектурным тоталитаризмом, — констатировал Нотт, оценив ширину проема, и обратился к Буту за своей спиной: — Двери должны быть шире! Это базовое требование для свободного передвижения граждан разнообразных габаритов! — Эм-м-м… — жалобно протянул Терри. — Не стой столбом, подтолкни сзади! — возмущённо рявкнул Теодор. — Не трогай попку, извращуга! Толкай в торец! Секунда, сопровождаемая пыхтением и сопением Бута, вторая — и оранжевый шар ввалился в кабинет, едва не снеся по пути столик с зажмурившимся декоративным черепом. Помощник, бледный, как полотно, мелькнул в проёме с умоляющим взглядом и тут же испарился, захлопнув дверь с тихим щелчком. Гермиона осталась один на один с гигантской тыквой, из которой торчала довольная голова и длинные ноги. Рассудок дал сбой и панически замахал флажком, предлагая забрать отпрыска семейства бахчевых домой и поставить в кабинете вместо стола. Очень удобно: и мужик есть, и овощ. Два в одном. Не самое редкое явление, но в данном случае существовал малюсенький шанс всё же отделить одно от другого. — Мистер Нотт… — отрешённо выдавила Грейнджер. — Это… что? — Это, миссис Грейнджер, официальный запрос на аудиенцию, — абсолютно серьёзно проговорил Нотт, и из оранжевого шара высунулась рука, которая попыталась поправить съехавшую шляпку-плодоножку. — В соответствии с параграфом 183А/4 Устава о праздничных процедурах свидетель, явившийся в костюме, символизирующем дух сезона, имеет право обсудить… вопросы тыквенного суверенитета. «Тыква» сделала неуклюжий шаг вперёд, запнулась за край ковра и, пошатнувшись, едва не рухнула на пол. Из-под костюма послышался сдавленный смешок. — Чёрт, немного не рассчитал габариты. — Теодор внимательно оглядел хозяйку кабинета с головы до ног. — Прекрасно выглядите. Очень хотелось бы прилипнуть к вашей паутине, но есть подозрения, что целиком у меня не получится. Вздрогнув от его слов, Гермиона расправила плечи и нервно сглотнула, вспомнив, где находится. Она медленно обошла стол, скрестив руки на груди, и остановилась в паре шагов от Нотта. Её взгляд скользнул по бархатной поверхности, по тёмным прожилкам и по кривой шляпке. Смятение и дикое, неуместное веселье боролись внутри, застряв комом в горле. — Вы понимаете, — начала она, стараясь, чтобы голос не сорвался на сдавленные смешки, — что за явку на допрос в подобном виде я могу выдвинуть против вас обвинение в неуважении к Министерству? — О! — «Тыква» радостно качнулась. — Я на это и рассчитывал! Лучше уж обвинение в неуважении, чем в уклонении. К тому же, — голос Теодор стал загадочно томным, — я подумал, что раз у вас такая… тяга ко всему тыквенному, это поможет установить контакт. Я весь отдаюсь в ваше распоряжение. Меня можно тискать. Закусив щёку изнутри, Грейнджер с силой выдохнула. Её пальцы, лежащие на предплечьях, впились в полупрозрачную ткань платья. Наглость Нотта бесила и очаровывала. Она чувствовала, как проклятый румянец наползает на скулы, а колючий азарт оплетает ядовитым вьюнком всё тело. Она должна быть взрослым и серьёзным человеком, мать его! Должна! — Мистер Нотт, — давя из себя равнодушие, процедила Гермиона, — снимите этот… овощ с себя. Немедленно. Я не готова проводить допрос, пока вы в подобном виде. — Овощ? — Теодор снова качнулся, издав обиженный шорох. — Мисс Грейнджер, это не овощ. Это символ. Символ моей искренности и готовности к сотрудничеству. И, кажется, я уже занял своё место, — с этими словами он с неожиданной грацией осел на пол, устроившись прямо в центре бордового ковра. — Здесь мне гораздо удобнее, — ноги в охряных ботинках спрятались внутрь костюма. — Обзор хороший. И сквознячок приятный. Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Этот засранец в костюме тыквы сидит посреди её кабинета и требует внимания. И он его получает, блядь! Всё её существо разрывалось надвое от внутренних противоречий: профессиональная часть яростно требовала немедленно вызвать охрану и вышвырнуть его вон, а другая, глупая и наивная, сгорала от дурацкого любопытства и жгучего тепла, заливающего рёбра. — Я не намерена это терпеть, — сквозь зубы прошипела Грейнджер, делая шаг вперёд. — Встаньте и снимите этот дурацкий костюм. Сию секунду! — А что такого? — с притворным непониманием протянула голова в шляпке-плодоножке. — Я же сотрудничаю. Явился, правда, с небольшой задержкой на… художественное перевоплощение. Вы же цените искусство? — Искусство? — Гермиона почти взвизгнула от негодования. — Это выглядит так, будто на вас напал и изнасиловал огород! — Ой, больно. Вы раните мои тыквенные чувства. — «Тыква» с шелестом закачалась из стороны в сторону. — Я хрупкий. Мне нужны особые условия. Например, чай. Или комплимент. Комплимент был бы прекрасен. Вышколенная за годы работы самодисциплина затрещала по швам. Грейнджер видела ожидание в его глазах и понятия не имела, что делать. Теодор нашёл способ превратить допрос в фарс, и у неё не осталось никакого оружия, кроме собственной серьёзности, рассыпающейся в прах перед гигантской плюшевой тыквой. — Я даю вам три секунды, — выдохнула Гермиона и потянулась к своей волшебной палочке. — Или вы приводите себя в человеческий вид, или я сделаю это за вас. — Угрозы? — «Тыква» качнулась вперёд, будто заинтересовавшись. — В канун Хэллоуина? Не по-праздничному. И потом, вы же не хотите испортить такой прекрасный костюм. — Раз… — достав древко, процедила Грейнджер. — Я не хочу быть жареной тыквой! — театрально запищал Нотт, изображая ужас. — Я слишком молод, чтобы умирать! — Два… — угрожающе вытянула она руку. — Разделка овощей в Министерстве запрещена! — парировал Нотт и снова зашелестел «тыквой». — Это нарушает все санитарные нормы! — Три! — прошипела Гермиона, и хлопок раздался прежде, чем она успела произнести заклинание. Оранжевая оболочка костюма взорвалась не оглушительным «Редукто», а тихим, почти шепчущим «пуф», которое Теодор, очевидно, припас на экстренный случай. Плотный бархатистый каркас разлетелся рыжими пучками плюша, которые, едва коснувшись ковра, раздулись в мохнатые шарики. На секунду в кабинете воцарилась тишина, и настольная лампа истерично заморгала. Грейнджер замерла с поднятой палочкой, глядя на то, как плюшевые комки начинают шевелиться, отращивая длинные мохнатые лапки. Один из них перевернулся, и в мигающем свете она увидела поблескивающие черные глаза. Клубок начал резко расти, его конечности удлинились и раздулись до толщины пальца. Паук. Размером с ладонь. Одновременно с этим осознанием пришёл и сухой, шуршащий нарастающий звук, напоминающий шелест гонимых ветром листьев. На полу вокруг полуобнажённого Теодора, на котором из одежды остались только те самые штаны цвета спелого апельсина и охряные ботинки, раскинулся покров из копошащихся восьминогих тварей. Десятков. Сотен! Огромные мохнатые пауки наползали друг на друга, их горящие глазки-бусинки были устремлены на Гермиону. Ледяная волна ужаса смыла ярость, раздражение и мысли. Кровь отхлынула от лица, сердце замерло, а затем забилось с такой бешеной силой, что в ушах зазвенело. Её визг разорвал тишину кабинета. Инстинкты сработали быстрее разума: Грейнджер отпрыгнула назад, споткнулась о кресло, уронила палочку и в панике забралась с ногами на сиденье, жалобно пискнув. Зажмурилась, даже не пытаясь оказать сопротивление, и закрыла лицо руками, мечтая провалиться на пару уровней ниже. Платье-паутина внезапно стало жуткой, злой насмешкой, а Нотт — чёртовым козлом, который воспользовался её брезгливостью и слабостью! От ужаса органы внутри словно слиплись, когда совсем рядом послышалось мягкое, шелестящее шарканье. Гермиона боялась пошевелиться, боялась дышать, чувствуя, как по ногам, обутым в изящные лодочки, пробегает дрожь. — Убери их, — выдавила она и скукожилась в кресле сильнее. — Убери сейчас же! Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая SOS по рёбрам. Всё тело напряглось в ожидании отвратительного прикосновения мохнатых лап, ползания по коже… Что-то мягкое и тёплое коснулось локтя, и она взвизгнула, истерично вжавшись в спинку кресла. — Грейнджер, — голос Нотт прозвучал совсем рядом, без привычной насмешки. — Открой глаза. — Нет, — выдавила она. — Убери их. Убери-убери-убери! Прикосновение повторилось. Выше. К предплечью. — Открой глаза, — повторил Теодор, и в его тоне проклюнулась та искренняя нежность, которая сводила с ума. — Никто не собирается тебя есть. Посмотри. Гермиона сглотнула комок в горле и, медленно раздвинув пальцы, приоткрыла левый глаз. Потом правый. Нотт стоял, одним коленом уперевшись в сиденье и загородив её собой от остального кабинета. В его протянутой руке лежало… оно. Существо размером с котенка: рыжая шкурка, напоминающая тыквенную корку, восемь пушистых лапок и очаровательная мордочка с большими темными глазами-бусинками и крошечной улыбкой-полумесяцем. Оно тихо мурлыкало, таращась на неё. Гермиона смотрела то на Теодора, то на плюшевого паука, устроившегося в его руке. — Тебе ведь нравится всё мягкое и тыквенное. — Нотт коснулся пальцем пушистой спинки, и арахнид заурчал ещё громче. — Вот. Тыквенный паучок. Грейнджер медленно опустила руки, не в силах оторвать взгляд от существа. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и оглушительную тишину в ушах. Она снова посмотрела на пол. Повсюду лежали такие же пушистые комочки, лениво перекатывающиеся с боку на бок, прыгающие друг через друга и с любопытством разглядывающие папки в шкафах. Никаких гигантских пауков. Никакой угрозы. Один большой идиотский розыгрыш. Стыд накатил горячей волной, смешавшись с облегчением и запоздалой яростью. — Ты!.. — Гермиона сжала кулаки, чувствуя, как дрожь сменяется жаром. — Ты придурок, Нотт! — Она спрыгнула с кресла, и её ладони с силой упёрлись в его грудь, заставляя отступить на шаг. — Придурок! — выкрикнула она. Второй толчок был сильнее и заставил его покачнуться. — Бестолковый, самовлюбленный придурок! На него обрушились слабые, беспомощные удары, которые он даже не пытался блокировать: просто стоял, принимая их, пока Грейнджер выплёскивала всю накопившуюся ярость, страх и унижение. Слёзы гнева и обиды проступили в уголках глаз, словно Теодор был виноват во всех бедах этого мира. — Я думала… — её голос сорвался, и она снова ударила его в плечо. — Я думала, это настоящие… Нотт молча поймал девичье запястье, когда она занесла кулак для очередного удара. — Ты его пугаешь, — спокойно сказал он, кивнув на тыквенного паучка в своей ладони, и отвёл руку подальше от разъярённой ведьмы. — Смотри, он дрожит. Гермиона замерла, посмотрев на пушистое существо: оно и вправду съёжилось, а крупные чёрные глазки округлились ещё сильнее от страха. Абсурдная ситуация. Абсурдный день. Абсурдный допрос! Выдох не принёс облегчения. Вместо ярости пришла пустота, странная и оглушающая. Силы покинули Грейнджер, и она позволила руке безвольно повиснуть, когда Нотт отпустил её запястье. — Ненавижу тебя, — прошептала она почти беззвучно, отворачиваясь и проводя ладонью по влажным глазам. — Идиот… — Есть такое, — так же тихо ответил Теодор. Он осторожно поставил тыквенного паучка на край стола, и тот, смущенно осмотревшись, с опаской подполз к пальцам Грейнджер. Маленькое мохнатое чудо приблизилось, ткнулось плюшевой ногой в её похолодевшую ладонь и, не встретив возражений, принялось ластиться к руке. Гермиона не отдернула пальцы: еще теплый плюш тыквенного арахнида не походил на жёсткий хитин, а мурлыканье отдавалось лёгкой приятной вибрацией на коже. Она смотрела, как мохнатые лапки нетерпеливо перетаптываются на месте, и чувствовала, что последние остатки злости растворяются, оставляя после себя лишь щемящее ощущение глупости. — Зачем? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Чтобы ты обратила на меня внимание, — слова Теодора прозвучали так просто и оглушительно, что стало не по себе. В кабинете повисло звонкое молчание, нарушаемое лишь тихим мурлыканьем оживлённого плюша, забравшегося под женскую ладонь. Грейнджер медленно повернулась к Нотту, засунувшему руки в карманы рыжих штанов. Даже на расстоянии в пол-ярда его непривычно серьёзный взгляд обжигал и заставлял мысли разбегаться в стороны. Ни насмешки, ни сарказма, ни игры. Только обнажённая прямота, звучащая страшнее любой колкости. Она и так обращала на него внимание. Слишком много. До тошноты. До того, что в тишине своего дома слышала отголоски его смеха и ещё чувствовала на коже запах. — Я и так на тебя смотрю, Нотт, — Гермиона свела брови вместе. — И вижу проблему. — Проблемы не приносят тыквенных паучков, — он сделал шаг к ней, и она вскинула подбородок, ощущая, как воздух медленно закипает, — и не являются в костюмах овощей. — Остроумный план, — оценила она, чувствуя, как сердце снова забилось чаще. — И как только ты до него додумался… — Мне помог дьявол, — задумчиво произнёс Теодор. — А ещё синяя фея и лягушка в короне. — Ты что, пьян? — скривилась Грейнджер. — Уже нет… — его взгляд скользнул по её лицу и остановился на губах. Он был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и едва уловимый флер парфюма, мяты и табака. Слова потеряли смысл. Расстояние между ними, казавшееся безопасным мгновение назад, теперь было лишь условностью, линией, которую он пересёк одним шагом. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, приковывал к месту, выжигая остатки воли. Теодор не спросил разрешения, не уточнял и не был нежен. Он просто взял. Его губы обрушились на её с безжалостной прямотой. Не вопрос, а утверждение, притязание, молчаливое заявление, на которое тело ответило раньше, чем разум. Первый шок от прикосновения — жаркого и влажного — сменился мгновенной животной реакцией: Гермиона возмущённо пискнула, но звук утонул в вязкой близости. Её руки, которые секунду назад слабо упирались в его грудь, вцепились в обнажённые мужские плечи, притягивая ближе, сливая их тела в единый силуэт. Разум отключился, сметённый шквалом ощущений. Его язык, настойчивый и умелый, завладел ею безраздельно, выжимая новые и новые приглушённые стоны. Где-то далеко, на краю сознания, стучал-топотал крошечный тыквенный паучок, но этот звук тонул в гуле крови и их прерывистом дыхании. Однако уже спустя пару секунд стук, настойчивый и реальный, пробился сквозь сладкий туман в мыслях. До слуха донеслись чьи-то голоса, и дверь бесцеремонно приоткрылась, заставив сердце рухнуть в пятки. Гермиона оторвалась от губ Нотта, широко распахнув глаза. «Нет, — пронеслось в голове, — только не сейчас». Дверная ручка замерла, и полоска света из приёмной проникла в кабинет. Инстинкт, вымуштрованный на миссиях Ордена Феникса и работе в Министерстве, сработал быстрее паники: Грейнджер резко оттолкнула Теодора, заставив его отступить вглубь кабинета. — Дезиллюминационные чары! — тихо прошипела она, обойдя стол, и достала первую попавшуюся папку, чтобы скрыть растерянность. К счастью, Нотт не стал спорить. Он не растворился в воздухе, но его фигура превратилась в размытый, неясный силуэт, слившийся с обстановкой. Разглядеть при желании можно, но кто будет с подозрением всматриваться в плывущие тени в канун Хэллоуина? Дверь распахнулась шире, и в кабинет, выворачивая шею и продолжая диалог с кем-то за своей спиной, вошёл Гарри. — …да, я понимаю, но скажи ему, что без полного отчёта никак. Я жду его в среду, — он договорил и повернулся к Грейнджер, которая, откашлявшись, с деловым видом листала папку. — Я думал, ты отошла… — друг слегка смутился, опустив глаза и разглядывая плюшевую вакханалию на полу. — Я стучал, но ты… видимо, зачиталась. — М-м-м? — сипло выдавила она и, снова откашлявшись, облокотилась на спинку своего кресла. — Я как раз заканчиваю. — А это что? — Поттер обвёл рукой копошащихся на ковре тыквенных паучков и поднял бровь. — Забавные. Надо у креативного отдела тоже парочку таких попросить. Он мягко улыбнулся плюшевым комочкам, и его плечи заметно расслабились. А вот Гермиона напряглась сильнее, чем прежде, потому что ткань её пышной юбки поползла вдруг вверх по бёдрам. Холодок ужаса и жар возбуждения дружно и синхронно пробежались по хребту. Нижняя половина тела была скрыта от Гарри столом и высокой спинкой кресла, как и замаскированный чарами неугомонный Нотт, который уже вовсю орудовал позади. — У тебя в руках дело Долохова? — отвлекшись от паучков, поинтересовался Поттер и аккуратно переступил рыжий островок. — Нет, — выпалила Грейнджер, ощущая, как язык скользит по ягодице и тёплые пальцы протискиваются меж бёдер, прямо поверх ткани белья. — Посмотри на полке. Синяя папка. Коротко кивнув, Гарри направился к стеллажу и скользнул взглядом по корешкам. Пальцы Теодора, цепкие и уверенные, впились в бёдра, удерживая Гермиону на месте, в то время как его язык вырисовывал медленные круги по тонкой шёлковой преграде. Волна огненного стыда и возбуждения прокатилась вдоль позвоночника, заставив кровь загудеть в висках. «Придурок… Неадекватный, больной… — пронеслось в голове, пока собственное тело предательски выгибалось навстречу его губам. — Мерлин…» — Синяя, говоришь? — переспросил друг, наклонившись к нижней полке. Его голос донёсся до слуха будто из-под толщи воды. Грейнджер сглотнула скопившуюся во рту слюну, судорожно пытаясь сообразить, о какой папке они вообще говорили. — Д-да, — её голос дрогнул, и она моргнула пару раз. — С левой стороны. С наклейкой «Долохов и КО». Стараясь удержаться на ногах, она сильнее сжала спинку кресла. От каждого нового движения языка ткань белья намокала всё сильнее, прилипая к коже. Низ живота тяжелел, глухая пульсация билась в лоне. А когда Теодор оттянул трусики вбок и коснулся напряжённого кольца мышц, Гермиона почти взвизгнула. Его пальцы нащупали клитор, и перед глазами поплыло. Она всё ещё видела затылок Гарри, его слегка растрёпанные волосы, но смутно. Пока он выискивал заветную папку, всего в пяти шагах его подруга почти задыхалась от желания быть трахнутой. — Нашёл, — Поттер вытащил объёмное дело и, развернувшись к хозяйке кабинета, прислонился к стеллажу. — Тут нет показаний от Малфоя, — быстро пролистав пару десятков страниц, отметил он и поднял взгляд: — Ты не запрашивала? Вопрос еле достиг слуха сквозь эфемерную вату. Грейнджер искренне пыталась сосредоточиться на беседе, но всё больше подавалась навстречу Нотту, который вырисовывал языком неспешные круги вокруг её ануса, заставляя мышцы судорожно сокращаться. Набухшая плоть под его пальцами трепетала каждый раз, когда он сдавливал складки нежной кожи, вызывая короткие, почти болезненные вспышки удовольствия. — Я… — голос превратился в тихий выдох. — Я отправляла. На прошлой неделе, — Гермиона судорожно сглотнула, ощущая, как по щекам разливается горячий румянец. — Он… Драко… в отъезде. — В отъезде? Странно, я видел его вчера в Лютном… — Гарри нахмурился. — Ты в порядке? Ты выглядишь… взволнованной. — Да… — почти простонала Гермиона, отчего его брови изумленно приподнялись. — То есть нет. Просто… душно. Очень душно. И эти тыквы… отвлекают, — она вяло махнула рукой в сторону плюшевого нашествия, надеясь переключить внимание друга. В тот же миг Теодор, словно играя с ней, усилил натиск: его язык проник внутрь, а пальцы ускорили свой темп, растирая клитор. И Грейнджер потребовалась вся её железная воля, чтобы удержать в себе рвущийся наружу стон. «Убью. Я тебя убью, Нотт, — лихорадочно металось в мыслях, в то время как её таз мелко задрожал, поддаваясь ласкам. — Убью, расчленю и скормлю плюшевым паучкам». — Может, открыть окно? — предложил Гарри, снова взглянув на неё с лёгкой озабоченностью. — Нет! — почти выкрикнула Гермиона. — Нет, спасибо. Я… скоро кончу и выйду подышать. — Ладно, — Поттер покачал головой, но, кажется, принял её объяснение. — Значит, запросим показания Малфоя повторно, — он снова углубился в дело, перелистывая страницы. — Мне нужны его комментарии касательно финансовых махинаций Долохова в Польше. Хочу перепроверить чистоту сделки. — Согласна, — прошептала Грейнджер, прикрыв веки. Волна оргазма неумолимо зрела внизу живота, готовясь накрыть всё тело. Стоять в нескольких шагах от лучшего друга, пока другой мужчина, скрытый чарами, доводит языком до исступления, было ужасно и божественно одновременно. Дыхание стало рваным, губы приоткрылись, чтобы ловить воздух. Гермиона знала, что должна остановить это. Сейчас. Сию же секунду. Но её либидо, разбуженное и жаждущее, восстало против разума. Каждое касание Теодора, каждый щипок его пальцев подводили к краю, и она отчаянно желала упасть. — И ещё… — Гарри поднял голову, и его изучающий, внимательный взгляд снова упал на неё. — Эм-м-м… ты уверена, что с тобой всё в порядке? Ты вся… дрожишь. В этот момент Грейнджер почувствовала, как кончик языка глубже проник сквозь плотное кольцо мышц, а палец Нотта до упора вошёл в её лоно и надавил на переднюю стенку. Этого оказалось достаточно. Тихий, сдавленный стон наконец сорвался с её губ. Оргазм накатил мощно и сокрушительно, волна за волной, заставляя её тело замереть в немом крике. Спазмы сотрясали её изнутри, молниеносные и всепоглощающие, выжигая все мысли, оставляя только ослепительно-белый свет и ревущий гул в ушах. Она едва стояла на ногах, переживая самые интенсивные секунды в своей жизни, пока Гарри Поттер, герой волшебного мира, смотрел на неё с растущим недоумением, держа в руках папку с делом Долохова. — Гермиона? — его голос прозвучал настороженно. — Что случилось? Она не могла ответить. Она могла только стоять, пытаясь перевести дыхание, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя ватные колени и оглушительный стыд. Теодор щекотно прикусил кожу на ягодице, вынудив рассыпавшуюся реальность собраться вновь и обрушиться на разум ушатом ледяной воды. Секунда, вторая, третья. Молчание в кабинете стало густым, как смола. — Все… — Грейнджер смущённо опустила ресницы, жадно проглотив воздух. — Все в порядке, Гарри. Просто… мигрень. Резкий приступ. Уже проходит. Она не могла смотреть ему в глаза, вместо этого её взгляд блуждал по кабинету, цепляясь за плюшевых паучков, за книги в шкафу, за что угодно, только бы не встречаться с изучающим, слишком проницательным взглядом друга. — Мигрень? — недоверчиво протянул он. — Видимо. От усталости, — она лгала, и лгала ужасно, чувствуя, как по внутренней поверхности бёдер стекает влага. — Правда, я просто хочу остаться одна. Закончить работу и уйти. Гарри медленно кивнул, но его зрачки сузились. Он не первый год работал аврором и слишком хорошо умел читать людей. Он наверняка отметил неестественный румянец, блеск в глазах и дрожь в руках. Но он был и её другом, так что великодушно списал всё на стресс, развод и завал на работе. — Ладно, — Поттер захлопнул папку. — Пожалуй, просмотрю документы у себя в кабинете, — он пару раз кашлянул в кулак и направился к выходу. — Не задерживайся допоздна. Сегодня Хэллоуин, помнишь? Он вышел, оставив дверь слегка приоткрытой, и кабинет снова наполнился отдалённым министерским шумом. Прежде чем Гермиона успела опомниться, перевести дух или хотя бы поднять упавшую палочку, чары дезиллюминации рассеялись. Теодор обрёл чёткие и ясные очертания и резко, почти насильно прижал её к краю стола, отчего чистые листы пергамента, лежавшие там, съехали вбок лесенкой. — Твой друг такой заботливый, — хрипло протянул он, обвив рукой её шею. — Как думаешь, — его тело, твёрдое и горячее, вдавилось в неё сзади, лишая возможности вырваться, — он догадался, — горячий шёпот коснулся мочки уха, — что ты маленькая шлюшка? Слова обожгли сильнее, чем прикосновения. Гордость отреагировала внутренним протестом, но тело, ещё пульсирующее от недавнего оргазма, предательски отозвалось на грубый тон и грязное словечко. Прежде чем Грейнджер успела выругаться или ударить Теодора, его свободная рука резко задрала её юбку, обнажив влажную кожу бёдер. — Или Гарри просто не хочет знать, — продолжил он, впиваясь губами в шею чуть ниже уха, — как его умная, собранная лучшая подруга обожает, когда её трахают в рабочем кабинете, пока дверь открыта? Может, стоит распахнуть настежь? Его пальцы грубо проникли в неё сзади, и Гермиона глухо вскрикнула, закусив губу. Не протест. Стон потрясения, смешанного с постыдным возбуждением. Он вошёл в неё резко, без предупреждения, растягивая и заполняя, и ей показалось, что весь воздух вырвался из лёгких. — Тише, детка, — сипло прошептал Нотт у самого уха, не прекращая движений. — Нас могут услышать. — Другая его рука всё ещё плотно держала её за шею, не давая вырваться, заставляя принять этот унизительный и невероятно пьянящий захват. — Ты ведь не хочешь, чтобы наш допрос закончился так быстро? Он задавал жёсткий ритм, лишающий дара речи. Каждый толчок его пальцев вдавливал её в стол, заставляя цепляться за полированную поверхность. Затуманенный страстью и стыдом взгляд уперся в зловещую щель между дверью и косяком, из которой доносились обрывки разговоров, шаги, смех. Кто-то мог заглянуть. Кто-то мог увидеть. И узнать, как Грейнджер отчаянно глотает предательские стоны, мечтая, чтобы Теодор поимел её сзади. — Смотри, — проведя языком по её щеке, он ощутимее сдавил девичью шею. — Смотри на эту чёртову дверь. Может, Поттер не ушёл. И прямо сейчас слушает, как самый примерный следовать Аврората пачкает смазкой казённый стол. Она застонала, чувствуя, как по ногам бегут судороги. Тело выгибалось, бесстыдно подставляясь ему, жаждая большего. Она ненавидела его в эту секунду. Ненавидела за его власть, за его слова, за то, что он превращал её в маленькую безвольную потаскушку, готовую кончить на рабочем месте и заводящуюся лишь сильнее от угрозы разоблачения. — Ему бы понравились твои приоткрытые губки, — голос Нота стал ещё тише, ещё интимнее и оттого ещё чудовищнее. — Или ты хотела бы показать больше? Он сменил угол, и его пальцы нашли внутри ту точку, которая, как кнопка, мгновенно выключала свет в глазах. Гермиона издала сдавленный, похожий на всхлип звук. Вторая рука Теодора исчезла с шеи и скользнула вниз, под её живот, прижала сильнее к столу, а большой палец нашёл клитор и надавил безжалостно и точно. — Давай, детка, — прошипел он, прикусив кожу на её шее, — не заставляй слушателей ждать. Это было слишком. Стыд, страх, ярость и запредельное животное наслаждение смешались в один горючий коктейль, который взорвался внутри ослепительной вспышкой. Горло сдавила судорога, и крик застрял там, вырвался лишь тихий стон. Волны оргазма бились о его пальцы, выжимая из Грейнджер последние силы, и она упала бы, если бы не его железная хватка, удерживавшая её на месте. Она кончила и растеклась лужицей по столу, тяжело дыша. Его пальцы выскользнули из неё, и ведьма ощутила, как по бёдрам заструилось доказательство их обоюдной распущенности. В ушах звенело, а в дверную щель по-прежнему лился свет, напоминающий о том, что трудовая рутина белых воротничков Министерства ещё не окончена. Не успев отдышаться, Грейнджер упёрлась ладонями в гладкую столешницу и, попытавшись подняться, наткнулась лопатками на твёрдую грудь Теодора. — Разве наш допрос уже окончен? — с наигранным разочарованием протянул он, и она не увидела, но ощутила кожей застывшую у её уха бархатно-коварную усмешку. — Я ещё не договорил. Раздавшийся позади звук Гермиона идентифицировала как лязг разъезжающейся молнии. Нотт делал это нарочито медленно, будто давал прочувствовать момент, смириться и подготовиться к тому, что последует дальше. Но она все равно оказалась не готова. Покончив с молнией, Теодор провёл пальцами по её половым губам, собирая смазку, а затем растёр влагу по и без того влажной ложбинке между её ягодиц, уделив особое внимание анусу, слегка надавливая и массируя. — Выбирайте, госпожа следователь, — двигая рукой, шепнул он, — сладость или гадость? — Я не… — начала было Грейнджер, но ошарашенно умолкла, когда ощутила одновременно две вещи: горячую, плотную головку, прижавшуюся к лону, и прохладное, твердое нечто, коснувшееся тугого колечка анальных мышц. — М-м-м, пожалуй, выберу сам, — не дождавшись ответа, промурлыкал Нотт. Давление на оба её входа усилилось, требуя доступа. Горячий член легко скользнул в сочащееся влагой влагалище. Прохладное нечто встретило на своем пути чуть больше сопротивления, но все же, направляемое мягкими вращательными движениями Теодора, преодолело упругость сфинктера. От неожиданности Гермиона широко распахнула глаза и хватанула ртом воздух, но через мгновение все закончилось: исчезло распирающее растяжение мышц, зато появилась плотная, возбуждающая наполненность. Сразу везде. Кажется, для полного счастья ей оставалось лишь что-то засунуть в рот. Грейнджер издала короткий задыхающийся звук, когда основание анальной пробки — а это, несомненно, была именно она — тесно прижалось к анусу. Прежде чем она успела хоть как-то отреагировать на то, что творил с ней этот бессовестный, блядски сексуальный зеленоглазый засранец, он отвёл бёдра, почти выйдя из неё, и подался вперёд снова. Член проскользил по предмету в анусе сквозь тонкую перегородку, и Гермиона готова была поклясться, что из её глаз прямо на документы посыпались искры, будто кто-то взорвал в черепе праздничную шутиху. И сладость, и гадость. Казалось, сам Хэллоуин задышал ей в затылок запахом Нотта, сильные руки впились в её берда, плавные толчки набирали темп, и от каждого она сдавленно вскрикивала: не от боли или шока, а от этого бесстыдного двойного проникновения. Член надавливал на пробку, пробка задевала и стимулировала каждый контактирующий с ней нерв, создавая невыносимо блаженное концентрированное трение. Это было бесстыдно, мучительно, чудовищно и блядски хорошо, и Теодор — она была уверена — гадко ухмылялся, трахая её, а все нутро сладко пульсировало, и новый экстаз скручивался внизу живота, как сахарная вата вокруг деревянной палочки. — Не думал, что маленькая летучая мышка… — с придыханием прошептал Нотт, размашисто вдалбливаясь в ее лоно, — …вновь вызовет столько эмоций. — В… смысле? — кое-как, едва попадая в паузы между стонами, выдавила Грейнджер. Она не понимала, о чём он говорит. Она понимала только, что вот-вот кончит и обрушится водопадом прямо на его идиотские охряные ботинки. И все же перчинка иронии в его голосе царапнула слух. — Пробка, Грейнджер, — в такт фрикциям процедил Теодор и сильнее сдавил её бёдра, — на ней нарисована летучая мышь, — в следующее мгновение его член скользнул особенно глубоко и под каким-то совершенно особенным углом, задел всё чувствительное, что вообще существовало в вагине, разом и… Грейнджер ещё никогда не кончала так: неистово, ярко и возмущённо. Крик, зародившийся в грудной клетке, заклокотал в горле, выражая то ли блаженство, то ли негодование, но скорее всё и сразу. Экстаз сладким, тягучим сиропом захлестнул тело: казалось, она кончила даже корнями волос и кончиками ногтей. Возможно, отголосок этого оргазма докатился даже до её мастера по маникюру. Перед глазами заплясали празднично-цветные пятна, заполонили всю радужку, как эффект Боке, а в ушах запели ангельские трубы. Или просто в Министерстве в который раз за осень забарахлило отопление. «Вот же беспардонный, бессовестный, сексуальный придурок, — подумала Гермиона несколько секунд спустя, когда оргазмические спазмы стихли до лёгких подрагиваний в мокрых бёдрах. На самом деле это был Нотт: всё ещё толкался в неё, подводя и себя к пику. И у неё совсем не осталось сил, чтобы вырваться, соскочить с его члена, а потом огреть хорошенько. Тем самым пресс-папье из зелёного мрамора, например, оно прекрасно оттенило бы его бесстыжие глаза… Наконец Теодор кончил со сдавленно-рычащим стоном, и давление на её бедрах превратилось в объятие. Он устало опустился на пол позади неё, обвил рукой её талию и по-детски доверчиво прижался щекой к обнаженной ягодице. — Очко в пользу синей летучей мыши, — выдохнул он. Три последовательных оргазма не дали Гермионе возмутиться в полную силу, она лишь недовольно фыркнула, не делая попыток отстранить от себя этого безбашенного идиота. Такие обычно в первых рядах штурмуют ворота крепости, пробивая себе дорогу упрямым лбом. Но Нотт был незаурядным — хитрым и коварным — идиотом и всё-таки подобрал ключ. И вошёл в её крепость через чёрный ход. От последней мысли захотелось заржать в голос, но и на это не осталось энергии. — Собирайся, — обессиленно промычала Грейнджер, качнув бёдрами, чтобы Теодор отлип наконец от её ягодиц. — А? Куда? — невнятно бормотнул он, не желая выпускать её талию из объятий. Точь-в-точь щеночек, который отчаянно ластится, чтобы его забрали с холодной улицы домой. Очень захотелось ответить: в Азкабан, там Долохов совсем один, и никто не трёт ему в душевой спинку. Но Гермиона сдержалась. — Официальный допрос окончен, господин свидетель, — кое-как выпрямившись, с тяжким вздохом произнесла она. — Совсем-совсем? — встрепенулся Теодор и обиженно выпятил нижнюю губу. — Но я ещё столько всего должен вам рассказать. — Что ж… — Грейнджер взглянула на него сверху вниз. — Раз вам так не терпится сотрудничать со следствием, мы можем продолжить у меня. — Готов вещать всю ночь, не щадя языка, — лукавым тоном протянул Нотт, хотя сквозь это лукавство отчетливо пробивалась щенячья радость. — Вы зрите в корень, — хмыкнула Грейнджер. — Надеюсь, у вас есть какая-то замена вашему тыквенному костюму, иначе по улицам мы будем идти отдельно, делая вид, что незнакомы.