[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Джон помнил, как клялся в верности этому человеку. Помнил, как совершил главную ошибку в своей жизни — посчитал, что с Прайсом не получится выполнить обещание, данное отцу. Он раскаивался в своём поступке так, как не раскаивался в жизни больше ни в чём. Но ничто в его жизни и не равнялось этому — служению Владимиру. Царь, как требовал обращаться, по факту — мелкопоместный князёк с непомерными амбициями и умением красиво говорить.       О, как он это делал — слова заползали в разум, опутывали сознание, обещали! Всё, что ты хотел и захочешь, всех желаний и мечтаний, каждого твоего потаённого стремления. Какими бы они не были. Женщины, власть, золото, почёт, слава; возможность защищать и быть защищённым, принадлежность к чему-то большему, чем ты мог вообразить.       О, как это проникало в тебя — и ничего из этого Владимир тебе не говорил. Он обещал, что ты станешь тем, кем заслуживаешь, тем, к чьему образу стремишься; получишь всё, что тебе причитается; что тебе воздастся за верность и преданность.       Джон поверил, пошёл следом, оставил братство и наставника позади — и сожалел. Владимир давал много, но отбирал ещё больше. Одной рукой он протягивал тебе деньги и доступных женщин, должность и возможности; другой — забирал волю и свободу, затягивал на шее поводок из обязательств и жертв, делал тебя соучастником.       Как легко было поверить его словам, и как тяжело было от него уйти. Джон не видел никого, кто смог бы. Но что мешало ему мечтать о дне, когда он сможет переступить через обязательства, когда крепость окажется за спиной, когда Владимир окажется так далеко, что не сможет дотянуться?       Только боль от сожалений, только бесконечная невозможность этого стремления, только болото, затягивающее всё глубже.       Джон понимал, что привело его сюда и мог винить только себя, только свои решения, только свою самонадеянность. Как здесь оказался Гоуст — вот что его заботило.       Почему человек, ставший живой легендой, стоял за троном Владимира? Что привело его сюда? Что Владимир мог ему предложить? Что пообещать? Что такого имел Владимир?       Джон бы подумал, что ошибся, что кто-то надел узнаваемую маску, людей таких размеров было достаточно, но он стоял за Владимиром. Джон больше не верил этому человеку, но и не мог поверить в то, что тот бы стал обманывать всех. Не так. Слишком велико было его чувство собственного величия. Нет, он бы не опустился до обмана.       Чем он мог держать призрака?       Ничем. Джон знал это так же хорошо, как причины своих ошибок. Не было у Владимира такой вещи, которая была бы нужна Гоусту, не было у него и таких возможностей.       У него была только сила, власть на его клочке земли и деньги.       Но Гоуст был здесь.       Живой, стоящий за Владимиром, с пустыми руками. Это ничего бы не значило, Джон догадывался, что в силах этого человека было просто свернуть шею одним движением рук, но Джон наблюдал уже давно. Всю грёбанную аудиенцию, на которой должен был изображать защиту.       Зачем? От кого, если здесь был Гоуст, если он один мог перебить их всех голыми руками? Зачем Владимиру нужна была вся чёртова гвардия, даже штурмовой отряд, если Гоуст стоял рядом с ним и, очевидно, защищал?       Не было такой опасности, от которой не сохранил бы Гоуст, не было такой силы, которая могла бы помешать выполнить клятву Гоуста, не было такого человека, который рискнул бы напасть на того, кому Гоуст дал обещание защищать.       Так для чего?       Джон не знал, Джон мог только упирать свой взгляд в фигуру за троном, в чёрный доспех, в маску с черепом, в пустые ножны.       Что?       У Гоуста не было меча.       Джон заметался взглядом по зале, но видел только трясущихся чиновников и просителей, неорганизованную толпу, привычные благоговение и страх. Ничего, что требовало бы присутствие гвардии и его, Джона, отряда; ничего, что требовало бы присутствия Гоуста. Ничего, что заставило бы Гоуста оставить свой меч.       Всё закончилось. Владимир не стал слушать всех, кто пришёл, только тех, кто мог ему дать хоть что-то. Повелительно махнул рукой, и дворцовые гвардейцы наставили пики на людей: знали, что делать, чтобы зал опустел.       Без людей, живых и настоящих, стало пусто и мёртво. Гвардия вытянулась вдоль стен. Всё было укрыто тишиной, только трещали фонари.       — Видишь, Саймон Райли, о чём я? — Владимир заговорил негромко, но в такой тиши слышен был бы даже мышиный писк.       Никто не ответил.       Джон не знал, кто такой Саймон Райли, но мысленно рекомендовал ему не молчать — не с этим человеком.       — Молчи, Саймон Райли, пока можешь. ***       В следующий раз Джон видит Гоуста на очередной аудиенции — через неделю.       В человеке, стоящем за троном, его сложно узнать, но больше это никто не мог быть. На нём нет доспеха, нет знаменитого черепа — лишь чёрный камзол и белая маска. Без оружия, без темляка. С пустыми руками, опущенными вдоль тела.       Как и в прошлый раз, он неподвижен: стоит, словно кукла, словно и не жив вовсе, словно призрак. Джон может так и подумал бы, но видел, как Владимир вошёл в зал, как за ним шла личная охрана, как за ними следовал Гоуст. Как он взошёл на престол, обогнул трон и застыл.       Охраны стало больше. Джон видит их среди просителей и чиновников: нелепые фигуры в неподходящей им одежде, с каменными лицами. Взглядом сканирующие каждого прошедшего рядом, но неизменно возвращающимся к трону. За трон. Словно они опасались чего-то за ним.       Гоуста?       Но если бы он был угрозой, — стоял бы он там?       Чем больше пытался понять Джон, тем больше у него было вопросов. И никто не ответил бы ему — всё знали Владимир и его приближённые. Джон таковым не был, и никогда не стал бы. Оставалось лишь наблюдать. ***       В третий раз Джон услышал о Гоусте. Служанки обсуждали сложного гостя Владимира: «Ничего не ест толком, не общается, только и сверлит взглядом, работать мешает, но ванну сам принимает. И ни на одну не польстился! А они бы для него расстарались, дай только глянуть».       Вертихвостки.       Джон сморщился. Почему вообще его интересовали чаяния служанок?       По-другому. Почему вообще он и его отряд должны были сторожить входы и выходы в крепость? С каких пор перестало хватать замковой охраны?       От кого они должны были защищать? Кого не выпускать?       Приказы становились всё сумасброднее. Джон не выходил наружу уже более трёх недель, две из которых здесь был Гоуст.       Если ждали нападения, то почему не готовились? Если не ждали — для чего призвали солдат даже с границ? ***       Следующую встречу Джон не ждал, поэтому она поразила его сильнее, чем могла бы. Его вызвали сопровождать Владимира, но он шёл в нелогичной толпе охраны. Куда столько людей? Чтобы они мешали друг другу, неспособные даже увидеть противника? В такой толкучке перерезать нужную глотку было бы куда проще.       В комнату с дверьми, обитыми сталью, вошли пятеро: Владимир, личный телохранитель, Джон, портной и его подмастерье.       Теперь Джон мог сам оценить слова прислуги — под взглядом Гоуста было страшно даже пошевелиться. Благо, от Джона требовалось стоять у двери и не мешаться.       Только зачем он здесь?       — Всё ещё не пользуешься моим гостеприимством? — Владимир кивнул на стол, уставленный тарелками и кувшинами. — Ты здесь надолго, тебе стоит подумать.       Гоуст не ответил.       — Что ж, иной раз комфорт необходимо нести насильно. Приступайте, — Владимир повёл рукой. — Не сопротивляйся, Саймон Райли, ты знаешь, что будет.       Джон медленно моргнул. Гоуст поднялся, расстегнул камзол, повесил его на стул, прошёл в центр комнаты и встал, разведя руки в сторону. К нему подскочил портной, вертя в руках шнур. Мерки он снял быстро, лишь наговаривал цифры подмастерью.       В голове была пустота. Джон отвлечённо наблюдал за тем, как портной доставал отрезы ткани, прикладывал их к застывшему — Джон теперь не знал, как его называть — человеку, оборачивался на Владимира, диктовал ученику что-то. Он видел, как шевелились губы, но звука не было, словно его оглушило.       В глазах зарябило. Отрезы были все как один — яркие, с непонятными рисунками, красные с жёлтым или оранжевым. Как будто птицу какую ободрали, всё это вываляли в красках, а потом приделали на ткань. Всё это настолько не вязалось с Гоустом, что Джону даже показалось, что тут всё же не он — кто-то другой в белой маске.       Владимир отвергал всё, судя по недовольному лицу и суетящемуся портному. Джон не понимал, из чего вообще там можно было выбирать — из следов детских стараний или куриного выкидыша? Как будто что-то, кроме доспеха, могло выглядеть на Гоусте хорошо.       Владимир определился, портной записал что-то и начал судорожно собираться.       — … не понравилось? — голос Владимира ворвался внезапно. — Саймон Райли затрудняется с выбором? Может Саймон Райли сам скажет, чего желает?       — Меч, броню и свободу, — Джону снова показалось, что он оглох, такая тишина настала. Слова Гоуста погрузили всю комнату в давящий мрак.       — Саймон-Саймон, мы это уже обсудили, — Владимир качнул головой, — ты получишь всё — как только согласишься.       Он прошёлся по комнате, обошёл Гоуста, оглядывая его, словно статую. Словно он уже принадлежал Владимиру. Словно имел на это право.       Гоуст вернулся к стулу и надел камзол. Явно с чужого плеча, висевший на нём мешком, но подходящий куда больше, чем всё, что можно было пошить из тех тканей.       Джон почувствовал, как сводит желудок. Не было ничего у Владимира, что он мог бы дать Гоусту, и Гоуст не клялся его защищать. Он был здесь пленником. Да, в одной из лучших комнат этой проклятой крепости, с ломящимся от еды столом, одетый в дорогой наряд. И ничего из этого ему не было нужно.       Но если Джон рискнёт — он сможет вернуть Гоусту желаемое. Не так много в крепости было мест, где могли бы хранить вещи такого гостя. И у Джона был к ним доступ.       Меч был в оружейной. Простой, с оплёткой на рукояти, прямой, тяжелее, чем у Джона. Кто-то водрузил его на подставку, словно трофей. Рядом лежали сотни таких же. Джон был уверен, что никто, кроме Гоуста, не ощутил бы разницы.       Вынести его не стало проблемой — никто не стал заглядывать под плащ, проверили лишь, что всё в оружейной на своих местах. Конечно же, никто не заметил подмены.       С бронёй было тяжелее — она была большой, не сложишь в компактный свёрток. Зато лежала в дальнем углу, словно все были уверены, что она уже никогда не пригодится. Джон вынес всё по очереди, начал поддоспешником, а закончил тяжёлой курткой с клёпками.       Не было только маски. Но если его мысли о Владимире были верны хоть на треть — её было не достать.       Всё остальное теперь лежало в его комнате.       Одно неудовольствие Владимира, одно крошечное подозрение, и у него перевернули бы даже кровать, а значит, тянуть не имело смысла.       Джон скормил охране булки с сон-травой, поставил вместо них своих людей. Отослал их, как только подошёл к комнате Гоуста — не стоило подставлять людей. Вошёл.       Гоуст не спал, встретил его на том же стуле, сидел с прямой спиной и спокойным взглядом. Ничего не сказал. Джон и не ждал.       — Идём.       — Это приказ?       — Это предложение.       Гоуст поднялся, прошёл через комнату, остановился рядом.       Джон, не думая ни секунды, стоит ли оно того, развернулся, открыл дверь и вышел. Не стал сворачивать к лестницам слуг — там никогда не было пусто. Направился прямо по основному пути — рядом с залом аудиенций, кабинетом Владимира, выставочным и обеденным залами. Остановился, досчитал до десяти, снова пошёл — спины патруля скрылись за углом.       Смог довести до своих комнат, ни с кем не пересёкшись. Значит, надо будет так же вывести из крепости.       — Маску не нашёл. Всё остальное, — Джон махнул рукой на свою кровать, — здесь.       Гоуст переоделся молча — сверкнул только белой спиной, покрытой узорами шрамов. Пары минут не прошло, как он застёгивал куртку и пристёгивал к ремню петлю с ножнами. В броне, с оружием он словно стал выше и сильнее. Словно заполнил собой всю комнату.       Джон повёл его дальше, теперь уже коридорами слуг — к ночи в крыле солдат затихало, делать было нечего, если только кухарки не пришли кого порадовать. Обошёл угол, из которого пыхтели, толкнул дверь, которой пользовались прачки.       Внутренний двор тонул во тьме. Закрытый, окружённый сплошной стеной с решётками на протоках речки. Со старой-старой кладкой, забраться по которой — ничто для подготовленного человека. Джон позаботился о том, чтобы здесь никого не было.       — Здесь можно забраться, — похлопал рукой по плющу, — я не знаю, был ли ты с конём, но с ним точно не выйти. У одного шансы есть. Караул должен смениться только к утру, у тебя есть несколько часов.       Гоуст смотрел прямо на него. Он сменил белую маску на чёрную ткань и натянул капюшон. В тени стены его почти не было видно — только глаза блестели.       — Идём.       Джон моргнул. Гоуст звал его с собой?       — Прайс просил привезти тебя, если встречу.       Наставник?       — Что? — вышло до того хрипло, что петухи мелодичнее бы звучали. — Я отрёкся.       — Братство — нет, — Гоуст начал взбираться по стене, больше ничего не говоря.       Джон следил за его спиной и ногами, за тем, как он скрылся за гребнем. Дрожащими руками отстегнул, оказывается, душившую булавку с плаща, кинул его на траву и ухватился руками за стебли.       Может есть у него ещё шанс?