[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Когда Володя был совсем маленький, он был маминым хвостиком — всегда с ней, всегда рядом. Ему нравилось обнимать её за талию, утыкаясь носом в халат, и просто дышать. Мама носила халат только рано утром — когда вставала, и вечером– когда ложилась спать, и всегда надо было ловить момент. Стоило папе заговорить или кому-то позвонить — вот тогда можно было подбежать, ухватиться сзади за завязки халата и повиснуть на них. Мама шутливо ругалась, называла сына обезьянкой, но прижимала к себе и гладила по голове, ласково растягивая: «Володенька, милый мой мальчик», даже если говорила по телефону. Она либо зажимала красную трубку плечом, либо клала её на лакированную коричневую тумбу, чтобы достать из кармана ириски. Они вязли в зубах, но Володя любил эти моменты.       Володя запомнил то время, как самое лучшее в жизни. Папа был спокойным, приносил домой «Романс», разрешал порулить заглушённым москвичом, хвалил за оценки и иногда сам возил в школу. По выходным они ходили в парк и катались на карусели и ромашке, мама надевала синее платье в горошек и громко смеялась, когда папа звал её сгущёнкой.       Володя правда любил своё детство. Мама читала ему книжки на ночь и готовила кашу с фруктами по утрам, приносила странные фигурки и ставила их на стеллажи, водила в театр и пела, пока готовила; папа катал на плечах и поднимал, чтобы Володя мог поставить звезду на новогоднюю ель, водил на работу и давал посидеть в огромном кресле за длинным столом. Володя любил ребят, с которыми гонял мяч, любил учительницу истории. И любил Марину из параллельного класса.       Потом ему нравилось приходить в школу в джинсах — одному из первых, жевать жвачку и дуть из неё пузыри, приносить плеер и давать слушать музыку только лучшим друзьям. Нравилось рассказывать, какой папа крутой, с какими людьми он общается и что может всё порешать. Что это «всё» — сам не понимал, но рассказывал. Гордился им.       Потом было круто хвастаться новой машиной отца. Она была совсем другая — обтекаемая, быстрая, очень громкая, не такая, как у всех, не кусок советского прошлого. Папа начал выпивать по вечерам со своими друзьями, дома стало много чужих людей, чьи разговоры было нельзя слушать. Папа приносил какие-то баночки-скляночки, и мама уводила Володю из дома. Они ели в ресторанах, гуляли по набережной, покупали всё что захочется, складывая вещи в катящийся рядом БМВ, а одноклассники потом не верили, что это Володина мама.       Всё сломалось слишком внезапно.       Или может не сломалось, а порвалось, как бумага, под которой пытались спрятать плохой подарок. Мама не вернулась со своих посиделок, папа отмахивался, гости смеялись, а потом зазвонил телефон. Володя не сразу поверил в услышанное. Папа тоже. Он ещё пьёт, шагая к телефону, ворчит, что вставит тому, кто так шутит. Володя очень сильно хочет верить ему сейчас, но что-то в нём дрожит и трескается, когда папа хватается за стену, почти падая, грубо рявкая в телефон.       Потом они едут в больницу, папа кричит на водителя, кричит на врачей и медсестёр, кричит на Володю, кричит и кричит, угрожает всем, рвётся в операционную, и стоит только из-за того, что Володя его держит. Папа кричит и воняет, и все обходят их стороной, даже хирург говорит почти из-за двери, объясняет какие-то умные и сложные вещи, говорит одни и те же слова по кругу после каждого папиного крика. Володя слышит только «тяжёлое состояние», «кома» и больше ничего, потому что в ушах начинает звенеть.       Папу помогает увести водитель, потому что никто больше не хочет с ними разговаривать. Володя правда пытается их понять, но они только твердят, что папе надо проспаться и просохнуть. А папа не алкоголик! Он просто отдыхал с друзьями, вечер такой выдался.       Папа вновь пьёт дома, сперва с гостями, потом выгоняет их, ругается на Володю, когда он уговаривает его лечь спать, и пьёт до тех пор, пока дома не кончается алкоголь. Бутылки, раньше цветные, красиво выставленные маминой рукой в серванте, стоят безликой прозрачной батареей, и Володе кажется, что толкни одну — упадут все, непременно засыпав весь пол осколками.       Утром папа не может встать, и Володя едет один, но никто ничего не хочет ему говорить. Слишком мал, неопытен и не имеет связей. Связи, осознаёт тогда Володя, имеют гораздо больший вес, чем всё остальное. Если бы он мог воспользоваться папиными контактами, если бы знал, кому позвонить, и что сказать, то маму бы сразу перевели в другую палату: лучше, больше, с импортным оборудованием.       Маму перевели через несколько дней, когда папа смог собраться и приехать. В мятой рубашке, пиджаке, два дня валявшимся на полу, и в домашних тапках. Его слушали, с ним общались, ему говорили и обещали, стараясь не кривить лица, потому что от папы разило перегаром. Говорили, ведь у папы было имя. Так Володя сделал второй вывод — помимо связей нужно самому быть кем-то.       Он думал, что хуже уже быть не может, что вот-вот папа возьмёт себя в руки, ему просто надо ещё пару дней, и они будут ездить к маме. Рассказывать, как прошёл их день, стараться её радовать. Что мама совсем скоро пойдёт на поправку, откроет глаза, улыбнётся… И всё станет прежним.       Но этого не случилось. Для Володи жизнь остановилась. Он приходил в школу, но не видел и не слышал ничего, он приходил в больницу, но мама лежала, недвижимая и бледная, он приходил домой, но дом перестал быть ему домом. Вечный хоровод из людей, бутылок, мужчин и женщин.       Володя подумал, что ему мерещится, от недосыпа или усталости, потому что не могло же такого быть, чтобы у них дома, на маминых любимых стульях, чтобы на коленях у папы сидела какая-то женщина, громкая и почти голая, пока мама лежала под белой простынёй, с трубками и грозно пищащими штуками рядом.       Но так было. В какой-то момент в доме остались только алкоголь, грохот голосов и бесконечная вереница женщин. Папа начал дарить им вещи мамы и впервые ударил Володю, когда он пытался отстоять мамины фигурки с полок.       «Мать твоя уже, считай, труп», — так ему сказал папа. «Ей уже ничё не надо, ни тряпки эти, ни барахло, ни даже ты», — и у Володи опустилось всё внутри. Он вдруг увидел перед собой не папу, который катал его на плечах, отдавал семье каждую свободную минутку, дарил подарки и любил маму, а какого-то совершенно другого человека — страшного и чужого.       Володе казалось, что он остался совсем один. В школе его игнорировали — он больше не приносил ничего нового и крутого, домой было лучше не приходить, а мама умирала, молчаливо и безучастно. Приходили родственники: бабушка всё причитала и плакала, папа её выгонял, тётка только просила денег, папа выгонял и её, а с дядей только пил и пил. Оказалось, что сам Володя никому и не нужен.       Своего совершеннолетия Володя ждал так, как не ждал ничего другого в жизни. Ему казалось, что, проснувшись восемнадцатилетним, он сможет перевернуть в своей жизни всё. Уйти из дома, изменить отца — он и сам не знал, что хочет, но жаждал этой цифры. Так Володя научился, что желать надо осторожно.       Проснувшись утром, на кухне он нашёл не пьяного, а мёртвого отца. Он висел на бельевой верёвке, на штанах высыхало пятно, на полу валялись табуретка и люстра, которую выбирала мама. Володя сел на стул и смотрел на папину пятку до тех пор, пока не пришла бабушка.       Оказалось, что покойника надо держать дома, занавесив все зеркала, читать непонятные тексты и ждать странного дядьку с бородой и крестом. Оказалось, что у него очень много родни, и все они хотели помочь ему, давали советы, куда вложить деньги, кому довериться, а под кого лучше прогнуться.       Оказалось, что папа был должен столько, что единственным вариантом было только переписать квартиру и съехать, собрав свои вещи. Оказалось, что без квартиры Володя нужен только бабушке, видевшей в нём отца, часто путающей имена. Оказалось, что без денег отца никто не собирался держать маму на искусственном жизнеобеспечении. Оказалось, что второй раз ночевать с покойником сложнее, ведь у бабушки была только одна комната, спать пришлось в комнате с гробом.       Было невыносимо слушать плачь непонятных женщин и причитания про великую любовь между мамой и папой.       Володя смотрел на синеватую маму в гробу. Он мог думать только о том, что папа предал их обоих. Это он и сказал, когда кто-то рядом снова завыл про любовь, данную богом. Так он узнал, что про мёртвых нельзя говорить ничего плохого, даже если от мёртвого ты помнишь только запах перегара, красные глаза и расползшуюся морду.       Повестка стала для Володи долгожданным шансом сбежать. Подальше от всех. Подальше от всего. Там, где никто не знал его отца и его маму, там, где его фамилия ничего не значила, а сам он был никем. Там, где он реально мог изменить свою жизнь, там, где всё зависело только от него.       Там, где он понял, что все равны, но некоторые — равнее. Там, где его белая кожа и голубые глаза давали ему больше возможностей, чем все деньги отца разом, там, где, ему объяснили, почему отец повесился.        Некоторые люди слабы и должны только подчиняться, потому что правительство не справилось с великим наследием и давлением Запада, поэтому они должны были всё исправить.       Потому что генерал Барков выделял его, называл своим наследником и говорил: «Владимир, ты будешь коронован».