[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Саймон смотрел, как алое пятно растекается вокруг головы Джонни. Словно нимб ангела, сошедшего на землю не в свой час, — пугающе и прекрасно. Медленно, неумолимо, кровь расползалась по бетону, затекала в трещины и шероховатости пола, заполняя пространство вокруг. Заполняя всё внутри него самого.       Только что Джонни был перед ним — живой, яркий, яростно сражавшийся за свои убеждения, за то, что считал правдой. А теперь лежит, смотрит в пустоту и ничего не видит. Никогда уже не увидит. Не засмеётся. Не назовёт его «элти», не коснётся мимолётно и быстро. Никогда больше в его глазах не будет этой бесконечности несказанного. Никогда больше не будет Джонни.       Его грудь была недвижима, пальцы расслабились и лежали спокойно, рот был приоткрыт и молчалив.       Это было так странно.       Подвижный, разговорчивый — его нельзя было не заметить в помещении или в поле. Всегда громче всех, быстрее всех, в первых рядах. Сейчас он мало чем отличался от других членов отряда, лежащих в неудобных позах и больше не дышащих. Сейчас он стал как все, как многие, кого видел Саймон, как многие, с кем рядом лежал Саймон.       Это было так неправильно.       Только не его Джонни, только не его солнышко, только не тогда, когда Саймон шагнул к нему на встречу, не тогда, когда он рискнул оставить «Гоуста» позади, снова открыться, быть с кем-то рядом живым. Не тогда, когда Саймон снова увидел свет и смысл. Пожалуйста.       Но Джонни лежал и не дышал больше, его кровь вытекала из небольшого отверстия на голове, а глаза, похожие на морские глубины, стремились по цвету к небу.       Саймон сделал несколько шагов и взглянул на Джонни с другого ракурса. Так, чтобы казалось, что он спит, так, чтобы не видеть рану и его мутнеющий взгляд. Чтобы кровь казалась нимбом, чтобы на миг можно было придумать себе, что это вовсе и не его, а чья-то чужая.       Что Джонни вот-вот встанет — может даже немного пошатываясь. Будет жаловаться на головную боль и застилающую глаза кровь, ворчать на сотрясение. «Как без сотрясения после такого?» — скажет он и улыбнётся, пытаясь успокоить Саймона. А потом они обработают шов и будут смеяться над этим нелепым происшествием, над этим пустяком. Вместе.       Не будут.       Ничего и никогда уже не будут.       Газ кинулся проверять пульс, Прайс стоял рядом и жевал губы, качая головой, кто-то звал медиков, а Саймон уже знал, что всё бесполезно. Ни один парамедик, ни одна реанимация, никакое чудо и никакой святой не заставят Джонни подняться.       Стоять и смотреть, как его упаковывают в чёрный мешок, словно безликое тело, словно труп, было невыносимо, но и не видеть этого он не мог. Следил, как застёгивается молния, как его кладут на каталку и везут к выходу, мимо людей и машин скорой помощи, к чёрным микроавтобусам, и как укладывают рядом с другими безликими мешками. Шагнул было следом, потому что не хотел оставлять Джонни с трупами, но был остановлен Прайсом.       — Не стоит, — капитан сжимал его запястье и тянул на себя, — тебя не пустят. После можешь прийти на опознание, но сейчас не надо.       Саймон кивнул. Остался смотреть, как рядом с Джонни кладут другой труп, а потом ещё и ещё, как закрывается дверь, и как уезжает машина, как трупы начинают грузить в следующую. В голове звенело и свистело, пульсировало и было багряно-ало.       Он попрощается с Джонни один на один, но не станет называть это опознанием. Это слово пахло смертью. Оно означало конец. Оно превращало Джонни в труп.       Но Джонни не мог! Кто угодно, только не он.       Родители приезжают на следующий день. Саймон не идёт к ним, оставляет всё Газу и Прайсу. Он не хочет видеть маму и папу. Не так. Джонни обещал их познакомить, рассказывал, что маман будет рада видеть Саймона и примет его любым, что никто не попросит его снимать маску, что всем будет важно только чтобы они были счастливы и живы.       Саймон был, Джонни — нет.       Саймон наблюдал за выходом из морга. Ждал, когда из-за дверей появится та самая пара: сломленная горем женщина, трясущаяся и воющая, которую почти несут под руки, и мужчина, бледный, как полотно. Ждал, пока Прайс не усадит их в машину к Газу. Пока она не скроется в просвете между зданий. Сделал шаг из укрытия лишь тогда, когда номера уже нельзя было разглядеть, и встретился взглядом с Прайсом — тот смотрел прямо на него, словно знал, где он прячется, всё это время.       — Они хотели с тобой познакомиться.       — Я знаю.       — Джон обещал им.       — Я знаю.       Прайс не говорит больше ничего, вытаскивает сигару и закуривает. Саймон стоит рядом и рассматривает его фигуру и лицо. Глаза капитана сухие и красные, под ними мешки и даже морщин стало будто многократно больше. Саймон подозревает, что выглядит не лучше, но он не видел своего отражения с момента попыток Джонни снять с него маску. Думает, что надо было позволить это сделать. И дать увидеть в себе что-то кроме выреза в маске, что-то кроме черепа.       — У него было завещание, — Прайс затягивается.       — Я не знал.       — Он оставил тебе свои дневники.       — Хорошо.       — Его будут кремировать.       — Когда?       — Завтра в десять.       Саймон кивает. Прайс, не смотря на него, докуривает сигару и уходит. Саймон смотри в его спину несколько секунд и входит в морг.       Его пускают без вопросов, а лаборант оставляет с Джонни один на один с первой же просьбы.       Видеть его так ужасающе. Бледный, с закрытыми глазами, вытянутый по струночке, с лежащими вдоль тела руками и спокойными ногами. Джонни не был таким даже в строю, всегда вертел головой и не закрывал рот. Прайс звал его то мельницей, то невротиком. Джонни смеялся, как и всегда смеялся, говорил, что раз мельница, то обязательно водяная, и что никакой он не невротик, а так, адреналиновый маньяк.       Для адреналинового маньяка у него было удивительно чистое тело — два шрама от ножей, пулевое в плече и в голове. Сейчас вот добавился длинный шов от горла до паха. Саймон цепляется за него взглядом, тянется к своему животу, оглаживает рубец, оставшийся от коновалов Робы. Теперь у него с Джонни куда больше общего, теперь они уже оба мертвы.       Саймон не знает, сколько у него времени, но стоит над Джонни и рассматривает его, словно видит в первый раз — каждый дюйм его тела, широкую, не подымающуюся, грудь, сильные руки, ровные пальцы с чуть узловатыми суставами, бёдра и голени, аккуратные ступни. Такой красивый, такой спокойный сейчас. Каким не был даже спящим — всё время вертелся, комкал простыню, спихивал подушку, подминал одеяло под себя и пинался. Он был слишком живым.       Саймон смотрит и смотрит, избегая свежего шва, всматривается в лицо, в незаметные почти веснушки и изгиб губ. Гладит его по руке, прижимается к ладони лбом. Джонни мог бы залезть пальцами под маску, мог бы шарить по шее и пытаться чесать за ушами, мог бы ворчать, что неудобно и не получается нормально, мог бы уговаривать снять маску. Сейчас Саймон снял бы не думая, не сомневаясь ни секунды. Но холод проникал через маску, но Джонни уже ничего не делал.       Саймон закатывает маску и целует Джонни, осторожно касаясь губ. Он всегда делал так, когда не хотел будить, но не мог не коснуться, когда хотел выразить чувства, но боялся реакции. Теперь можно не бояться, теперь всё уже можно, но ничего уже не надо.       Стоит собраться и уйти, но Саймон не может. Стоит накрыть Джонни простынёй обратно, развернуться и оставить его на покой, но не получается. Много чего правильного стоит сделать, но Саймон шарит взглядом по лаборатории и хватает первый попавшийся скальпель.       Рассматривает шов, запоминает расположение стежков и медленно их вспарывает. Органы внутри расположены на своих местах, но их вынимали. И взять сердце — не большая проблема. Саймон ищет по лаборатории, в чём может его унести, и складывает в полиэтиленовый пакет, педантично защёлкивая замок. Потом зашивает труп обратно. Делать это, когда никто не верещит и не дёргается под рукой, удобно, даже получается довольно быстро.       Пакет кладёт во внутренний карман и торопится на выход. Ему надо успеть сделать всё быстро.       Купить формалин, например. Дома было много оружия, но формальдегида не было совсем. По дороге к машине гуглит, где его можно купить, но большая часть предложений — маркет-плейсы, доставки или оптовые закупки. Это всё долго, а ему нужно было хотя бы в течение двух часов.       Скроллит контакты в телефоне и нажимает значок вызова.       — Мне нужен формалин.       — Воу-воу, большой страшный парень, не так быстро. А поздороваться, спросить, как дела у старого друга, как живу, чем дышу?       — Формалин. Или в следующий раз я не буду тебя вытаскивать.       — Другой разговор. Сколько тебе надо, в какой срок и куда?       — Для сердца, ко мне домой, сейчас.       Бросает трубку, не дожидаясь ответа и вжимает педаль в пол.       — Элти, не гони, мы же не в Лас-Альмас, — Джонни смотрит на него в зеркало заднего вида и подмигивает.       Саймон сбавляет скорость и включает поворотник перед перестроением.       — Вот, теперь молодец, — Джонни показывает большой палец и откидывается на спинку кресла. — Я посплю, не возражаешь? Так вымотался, кто б знал, что Макаров такой вёрткий.       — Поговори со мной.       — Ого, ладно. О чём-то конкретном или просто?       — Что угодно, можешь хоть про детство рассказывать.       И Джонни рассказывает: про старшую сестру Айлу, как он уговорил её стащить конфеты из комнаты бабушки, как потом трусил признаться маме, что это был он, как сестра его выгораживала, а он взял да рассказал всё маме, как стоял потом в углу и ковырял в обоях дырки, а Айла стояла рядом и отчитывала. Джон уже рассказывал это, но не говорил тогда, что сдался маме. В старой версии он стоял с Айлой как соучастник.       Саймон тормозит у дома и слушает, как Джонни пытался сделать валентинку своими руками, но так это ему надоело, что решил, что не так уж ему эта девочка нравится. Саймон ждёт машину и любуется эмоциями Джонни, его мимикой и жестикуляцией. Зеркало передаёт совсем немного, но этого хватает. То, что он не видит, он вполне может вообразить.       Отвлекается только на стук в стекло, открывает дверь.       — Эй, большой и страшный, держи, — ему пихают в руки пятилитровую канистру и банку. — Я не знаю, гуглил ли ты, но я тебе инструкцию распечатал. Тару не забудь простерилизовать. Бывай.       Саймон не отвечает, разворачивает бумагу, хватает взглядом первую же строчку, в которой написано «образцы должны быть помещены в формалин не позднее 15 минут после взятия материала» и срывается из машины, хлопая дверью и судорожно прожимая сигнализацию. Банку почти кидает на носик чайника, матерится, когда закипает только на второй минуте, льёт весь раствор внутрь, вынимает крышку из кипятка и закручивает.       Смотрит на время — шестнадцать минут с момента как вышел из морга.       — Ого, почти успел, думаю на минуту можно и забить.       — Пять.       — Что? — Джонни разворачивает на себя ладонь и дует на ожоги, потом качает головой, открывает кран и суёт под воду.       — Я ещё шил труп. Двадцать одна минута с момента изъятия материала.       — Забей, пять минут туда, пять минут сюда, — пульсация в пальцах стихает, и Джонни отпускает руку. Стоит рядом, облокотившись на стол.       — Я надеюсь.       Саймон тянется, и Джонни ныряет вперёд, притирается лицом к ладони, целует запястье. Живой и дышащий, горячий, настоящий Джонни! В квартире Саймона, в его футболке, болтающейся на плечах, и шортах, наверняка затянутых на животе узелком.       Саймон хочет скомкать и выкинуть инструкцию, но Джонни забирает её, разглаживает и ставит под банку с формалином.       — Пригодится ещё, — Джонни щёлкает пальцем по стеклу. — Пойдём спать? День был жутко долгий.       И первым уходит в сторону спальни. Саймон хочет пойти за ним, но он всё ещё в балаклаве и с краской на глазах, надо хоть сполоснуться. Надо прийти к Джонни чистым.       Пять минут под душем кажутся вечностью, но Саймон не торопится, старательно отмывает лицо, даёт себе минуту на подышать. Натягивает боксёры, комкает маску в руке и оставляет её на раковине. После всего этого они заслужили честности.       Джонни в кровати, ёрзает по покрывалу, пытаясь одновременно удержать в руках книгу и вытащить одеяло из-под себя. Саймон помогает, ложится рядом и следит, как язык бегает по тонким губам, как движутся брови и округляются глаза. Джонни раньше никогда не был в его квартире, но он здесь смотрится так органично, подстраивал пространство под себя.       — Не нравится?       — Не читал раньше, что это вообще? — Джонни вертит книгу к себе обложкой. — Ты любишь Оруэлла?       — Не очень, давно читать начал.       — Ну и ладно, — Джонни захлопывают книгу и кладёт её обратно на тумбочку. Возится рядом, лезет под руку, пристраивается на плече и запрокидывает голову. — Ого.       Саймон прикрывает глаза, поворачивается немного, позволяя Джонни скользить пальцами по лицу.       — Я понял, о чём ты говорил в Лас-Альмас, — Саймон ведёт бровью. — Да ладно, такой красавчик. И весь мой!       Саймон одобрительно гудит и утыкается лицом в волосы своего единственного, вдыхает запах. Пахнет мёдом и потом, солью и перцем. Пахнет Джонни.       — Ты хотел спать, — бормочет, не отрываясь.       — Ага, — Джонни целует грудь и шею. — Добрых снов, любовь моя.       — Добрых снов, — Саймон крепче стискивает руки. Джонни шипит, царапает грудь, цепляется пальцами за цепочку с жетонами. Так и засыпает, довольно забавно посапывая.       Утром будит, торопит, мешается под руками, когда Саймон пытается сделать себе кофе, целует перед выходом, ворчит, что ему совсем нечего надеть, тащит из шкафа джинсы и футболку, которые ему конечно же велики. Хлопает дверью и отбирает ключи, вертит в руках, рассматривая неоригинальный брелок.       — А я говорил, что нужны парные.       — После купим.       — Я запомню, элти.       — Саймон.       — Что?       — Уже можно Саймон.       Джонни широко улыбается, падает на соседнее кресло и выкручивает радио, переключает, пока на каком-то канале не находит квин.       — Всё для тебя, Саймон, — щурится, пристёгиваясь. — Но в следующий раз слушаем волынку.       — Я подумаю.       Крематорий не рядом с моргом, дальше, ехать надо сильно дольше. Они опаздывают. Джонни ворчит и шутит, что опаздывать на собственную кремацию — моветон, и маман будет волноваться, а папа который год грозится инсультом.       — Они тебя не увидят, — Саймон щёлкает поворотником, сворачивает с основной дороги и смотрит в зеркало. — Всё мне достанется.       — Если так хочешь, чтобы я остался в машине — так и скажи, — Джонни смешно дуется, пытается выпячивать губы. — Я хотел вас представить, обещал же.       — Как ты захочешь.       Джонни улыбается, широко и радостно. Всю дорогу он крутит радио, подпевает, но до ужаса фальшиво. А Саймон не возражает, ловит каждую кривую ноту, хмыкает на нелепые переделки.       Опаздывают они фатально.       Когда Саймон тормозит, из крематория уже начинают выходить люди. Первыми идут Прайс и Газ, дальше люди, которых Саймон знает только по фото: две молодые девушки и их мужья. Детей нет. Последними выходят мама и папа. Женщина держит в руках урну, укачивая её словно младенца.       Саймон выходит, хлопает дверью. Джонни остаётся в машине, качает головой и опускает взгляд.       Мама сама идёт к Саймону.       — Саймон Райли, да? — она маленькая, и Саймон горбится и наклоняется, чтобы ей было удобнее. — Джон много про тебя рассказывал. Я рада наконец тебя увидеть.       — Да, мэм. Взаимно.       Она слабо хлопает его по руке, перехватывая урну. Саймон подставляет ей ладонь, и она хватается, благодарно кивает.       — Не так я представляла себе эту встречу, мальчик мой, ох не так, — у неё дрожат губы и руки ледяные, почти как у Джонни вчера. — Спасибо, что приехал. Вот, — она гладит урну кончиками пальцев и тянет её Саймону. — Джон хотел, что бы его развеяли над Шотландией. Я думаю, будет правильно, если это сделаешь ты, хорошо? — она не ждёт ответа, стискивает пальцы сильнее и продолжает. — Заходи потом к нам, адрес у тебя есть, верно?       Саймон кивает. Урна в его руках маленькая, почти смешная, по сравнению с тем, какой она была у мамы. Женщина смотрит на него ещё немного.       — Ты красивый мальчик, Саймон, я рада, что Джон выбрал тебя, — она уходит, немного покачиваясь.       Саймон не надел балаклаву. Он косится на машину, Джонни виновато машет ему куском ткани. Что ж, ладно. Без маски, так без маски.       Он говорит с Газом и Прайсом, они хотят ехать с ним. Саймон не против, но предлагает всем ехать на своих машинах, не знает, как будет им объяснять Джонни. Это надо сделать. Показать и объяснить им. Но Саймон эгоистично хочет оставить Джонни только для себя.       Пусть будет его галлюцинацией, его сдвигом, его психозом. Но рядом. Навсегда рядом.       Саймон ставит урну на заднее сидение, думает, что рулить надо будет аккуратно, просит у Джонни ещё немного времени и идёт здороваться с его сёстрами.       Они милые и приветливые, они пытаются не плакать и держаться, но мужья подсовывают им платки и гладят по плечам, что-то говорят, от чего женщины плачут лишь сильнее. Саймону сложно на это смотреть, он хочет отвернуться и уехать, или хотя бы отобрать у Джонни маску, чтобы так спрятаться от мира, но нет. Он должен быть рядом с этими людьми до тех пор, пока у него есть силы не заорать, что Джонни сидит в его машине и трусит выйти.       Его хватает на сорок минут. Рекорд, особенно без маски. Саймон прощается со всеми, жмёт руку Прайсу и Газу, почти кланяется семье и устало валится на сиденье. Джонни гладит его по руке и уговаривает доехать до дома и разваливаться уже там, в тёплой постели, под мягким одеялом.       Саймон соглашается, выруливает с парковки и два часа смотри только вперёд, потому что Джонни уснул. Дома они снова падают в кровать, кутаются в одно одеяло и молчат. Телефон на тумбочке вибрирует не переставая, но у Саймона нет сил прочитать и ответить, он всматривается в синие глаза напротив и боится закрыть свои. Словно Джонни может исчезнуть в любой момент, словно стоит моргнуть и он испарится из рук и жизни.       Словно он правда мёртв. Словно его правда застрелили, тело сожгли, собрали в урну и отдали Саймону. Словно его правда похоронили.       Но он лежит рядом, живой и горячий, жмётся ближе и дышит в шею. Саймон вдыхает и не может надышаться, Саймон держит его и не хочет отпускать. Джонни вошкается, ворчит, что ему нечем дышать, что телефон уже достал: «Ответь, блин, не отстанут же, что ты, как будто Прайса с Газом не знаешь?» — сам тянется за телефоном и пихает его Саймону в руки.       Там правда Газ, разбавляемый Прайсом. Переживают, планируют поездку, прокладывают маршрут и бесконечно спрашивают мнение Саймона в чате на четверых. Саймон щурится, пишет, что ему всё равно, поедет следом куда и когда скажут. Тут же приходит сообщение от Прайса, что они все в отпуске и могут хоть завтра, часов в восемь. Саймон пишет «ок» и отключает телефон.       Джонни на нём расплылся аморфной массой и сопел куда-то в район подмышки. Надо было бы поесть, накормить Джонни, переставить банку с сердцем из кухни в спальню, перечитать инструкцию и заказать ещё формалин. Но будить для этого Джонни хотелось совсем не хотелось. Решил, что сделает всё, как только они проснутся.       Просыпается в итоге только утром, когда телефон разрывается от звонка. Прайс уже выехал, они с Газом на одной машине. Он спрашивает, когда Саймон их догонит. Саймон откашливается, шарит руками, нащупывая волосы Джонни, тормошит его. Прайсу отвечает, что через десять минут выйдет.       Джонни совсем сонный, морщится, трёт лицо руками.       — Что?       — Прайс и Газ уже выехали.       — Куда?       — Развеивать прах.       — Пусть едут.       — Твой.       — А. Аргумент.       Джонни идёт на кухню, собирает чашки и насыпает в них кофе. Саймон собирает быстрые бутерброды, натягивает штаны и футболку, выпивает кофе одним глотком и тянет Джонни на выход.       Прайса с Газом нагоняет на выезде из Лондона, сигналит им, хмыкает на ответное моргание.       — Только гонки не устраивайте, желаю доехать целым.       Саймон кивает. Ещё никогда восьмичасовая поездка не была такой аккуратной и плавной. Джонни рядом шутит и щёлкает радио, ворчит, что волынки там нет и быть не может, что он напишет петицию об ущемлении прав шотландцев. Саймон снимает блокировку с телефона и кидает его Джонни. Почти всю дорогу Джонни капается в нём, пытаясь завести петицию то на сайте королевы, то парламента. Психует, жуёт бутерброд и спит до Эдинбурга, свернувшись в кресле.       Просыпается, когда они проезжают Форт-Роуд, прилипает к стеклу, говорит, чтобы дальше Далджети Бэй не ехали, что там есть красивый мыс, вот с него можно его и развеять. Саймон тянет руку за телефоном, набирает Прайса, диктует ему, куда и как ехать.       Джонни подрабатывает суфлёром, пытается на пальцах объяснить, как поворачивать по узким улочкам и как выехать к набережной с нужной стороны. Получается почти точно, Саймон пропускает один поворот, но выезжает всё равно верно.       Вид замечательный: обрыв, море, вдали остров. Саймон сидит на капоте, держа в руках урну. Прайс с Газом подъезжают чуть позже, Саймон успевает поговорить с Джонни до того, как он спрячется в машине.       Прайс говорит красивую речь, Газ тоже что-то добавляет, и Саймон рассыпает прах над морем. Капитан предлагает сразу поехать к семье Джона, но Саймон не может. Да и не хочет. Садится в машину, попросту сбегая, сжимает руку Джонни и выруливает обратно.       Джонни молчит. На светофоре Саймон тормошит его.       — Я же мёртвый?