[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      — Падре, — Руди перехватил норовящие выскользнуть тетради, — добрый день.       Ладони вспотели, и удерживать и без того скользкую пачку стало сложнее. Он не часто брал работу на дом, предпочитая оставлять всё в рамках школы, но здесь предстояло проверить объёмные проекты детей.       — Родольфо! — на его лице, до этого серьёзном, растянулась широкая улыбка. Руди даже стало немного неловко от такой неприкрытой радости. — Друг мой, ты делаешь день счастливым.       Ладно, неловко стало сейчас. Тетради, маленькие предатели, поехали друг по другу вниз и, не обращая внимания на неловкие попытки поймать их, устремились на пол. Руди кинулся собирать цветные прямоугольники, стаскивая их ближе широкими движениями. Лицо горело, в уголках глаз так и норовили собраться солёные капельки.       Отец Алехандро присел рядом, подавая улетевшие слишком далеко тетради. Полы его одежды полукругом легли вокруг ног, спрятав одну из работ. Руди косил на торчащий уголок краем глаза, пытался незаметно подцепить его другой тетрадкой. На второй попытке складки ткани скрыли всё целиком. Ладно, поднимет, когда они встанут — не лезть же к священнослужителю под рясу.       Всего на миг перед глазами мелькнула сцена: он тянется рукой под чёрную ткань, пальцы скрываются под выкрашенным хлопком, тетрадь скользит к нему, немного натягивая рясу. Вспыхнули, кажется, даже уши. О чём он думает? И рядом с кем? Безрассудный. Не зря его так бабуля называла. Отец Алехандро стал подниматься и подхватил маленькую предательницу. Пальцы Руди подрагивали, когда он принимал её и складывал в общую стопку.       — Спасибо.       — Не за что, hermano, помощь тебе ничего мне не стоит, — отец Алехандро сжал запястье Руди.       — Вы были чем-то расстроены? — Руди попытался перевести тему.       — Дела прихода — ничего, о чём действительно стоит беспокоиться.              Отец Алехандро никогда не делился своими проблемами, только отговаривался делами прихода или плохим настроением, поэтому Руди не знал, чем мог бы ему помочь. Старался делать всё, что только мог, как прихожанин и как друг: бывал на всех его проповедях, водил детей, если их родители не возражали, подрабатывал волонтёром и жертвовал на благо церкви. Учительская зарплата не позволяла особо шиковать, не в Мексике, тем более не в Лас-Альмас, но он старался.       — Я бы хотел вам помочь, — тетрадки снова норовили выскользнуть, но Руди перехватил их под уголок. И почему сразу так не взял? Обошлось бы без этой неловкой сцены.       — Твоей помощи более чем достаточно, друг мой, — лучики разбежались вокруг его глаз. — Думаю, сегодня я могу помочь тебе ещё.       — Я, — Руди запнулся, — я думаю, что справлюсь и сам.       — Родители приходили за помощью и ко мне, — отец Алехандро постучал пальцами по тетрадям в руках Руди. — Родольфо, ты заставил их побегать по всему городу.       — Планировалось, что дети смогут справиться с этим сами, — Руди приподнял тетради выше, сам не зная, чего хочет больше — чтобы пальцы падре соскользнули совсем, или чтобы прикосновение продлилось дольше.       — Не лишай их возможности вспомнить детство в будущем, hermano. И не лишай меня возможности помочь близкому другу.       Руди не знал, что возразить, поэтому только кивнул. Он не знал более упёртого человека, иной раз отца Алехандро было не переспорить. Должны ли священники быть такими? Наверное, да, ведь как иначе они могут оставаться преданными вере и обетам?       — Мы можем сесть в келье, — на лице отца Алехандро отразилась задумчивость.       — Вы всё ещё там живёте? — Руди охватило беспокойство. Если падре продолжает ютиться в комнатушке при церкви, то может ли Руди пригласить его пожить к себе? У него небольшая квартира, но есть две отдельные комнаты, удивительно просторная кухня и неплохой диван — всяко лучше, чем делить пространство с ризницей.       — Нет, друг мой, аббатство выделило мне дом неподалёку от церкви.       Руди вспыхнул. Какое безрассудство, о чём он только думает?       — Тогда, может, у меня? — если они просто проверят тетради и попьют чай, ничего плохого же не произойдёт? — На кухне достаточно большой стол, да и идти уже недалеко.       — А ещё оттуда прекрасный вид на город. Думаю, это было бы весьма неплохо. Давайте я помогу вам донести тетради?       Руди и хотел бы возразить, да пачка опять предприняла попытку к бегству — отец Алехандро успел подхватить и теперь держал их, крепко прижимая предательниц к телу Руди. За эту встречу он уже столько раз испытывал чувство неловкости, что вспыхнувшие в очередной раз щёки заставили раздосадованно прикусить щёку. Только в этот раз было уже совсем некуда деться от взгляда падре — он стоял совсем близко, и Руди мог видеть трещинки на губах. Изогнутых, улыбчивых, красивых.       Пришлось опять торопливо собирать стопочку тетрадей, делить её торопливыми движениями и стараться отвести взгляд. Смотреть на колоратку, например, она должна привести мысли в порядок. Белый воротничок, знаменовавший чистоту и служение Богу, почти упирался под кадык, делая смуглую кожу ещё выразительнее, подчёркивая выпирающие вены, синими струйками бегущие по шее. Руди проследил одну, уходящую за ухо.       Зачем он согласился на помощь отца Алехандро? Чтобы потом представлять их общие вечера, как они могли бы вместе любоваться видами с лоджии, пить церковное вино и жить вместе?       Ох, он ещё пожалеет об этом. Но сейчас Руди открывает дверь, дребезжа ключами, вспоминает, прибрал ли он кровать, или хотя бы закрыл спальню, есть ли дома хоть что-то, кроме чая, думает, будет ли отец Алехандро печенье или надо собраться и приготовить что-то более сытное.       — Падре, вы голодны? — Руди кладёт тетради, ставит чайник и смотрит в холодильник. Продуктов хватит на чилакилу или рагу, как раз на две порции.       — Нет, Родольфо, но от чая бы не отказался, — отец Алехандро дополнил пачку тетрадей и прошёл к выходу на балкон. Свет из окон почти не падал внутрь квартиры, но через пару часов обещал залить всю комнату.       Руди достаёт кружки и заварку, высыпает печенье в вазочку, ставит всё на стол. Пересчитывает и делит тетради, забирая себе большую часть. Ещё нужно принести вторую ручку, но, наверное, лучше сперва залить воду? Как раз немного завариться, хотя, если ничего не изменилось, отец Алехандро будет ждать, пока чай не начнёт походить на нефть.       — Сахар?       — Нет, спасибо.       — Вы мало изменились с нашего детства, — Руди крутил в руках ложки, не зная, куда их положить — в кружки или рядом. — Заварки побольше, да? — Ты прав, Родольфо, — отец Алехандро держал в руках рамку с фотографией. Раньше она висела на стене, но старый гвоздь вывалился, и Руди поставил фото на подоконник. — Ты тоже во многом такой, каким был в детстве.       Руди поджал губы. В детстве в нём было больше смелости и решимости, в детстве он смог подойти к новенькому мальчику первым и позвать Але играть со всеми. А сейчас он считает свои порывы безрассудством и боится смотреть на него слишком долго. В детстве было так легко представить, что они всю жизнь будут вместе, будут бегать по горам и прыгать с уступа, таскать с кухни бабушкины плюшки и вместе пойдут в армию. Руди ушёл в училище сразу, как Але уехал в семинарию. Вернулся уже отец Алехандро, Руди стал Родольфо, только желания остались прежними. Почти все.       — Мне нужно принести вторую ручку, — Руди была нужна минутка, вдохнуть и успокоиться. Он понимал, что не может назвать свой поступок как-то иначе, нежели бегство, но ему правда было очень нужно остаться с собой наедине.       Он привалился к двери в спальне, моргая и рассматривая заправленную кровать. Хотя бы об этом ему не нужно было переживать. Ручки были в стаканчике на столике, надо было сделать пару шагов, взять и возвращаться, но Руди продолжал стоять, медленно вдыхая и выдыхая. Он думал, что пожалеет позже, но он уже сожалел: о прошедшем, об уже свершившемся и о невозможном.       Ручки. Ему нужно взять одну, вернуться на кухню, проверить тетради, поблагодарить отца Алехандро за помощь и придумать, как изменить маршрут из дома в школу и обратно так, чтобы не проходить каждый раз мимо церкви. Он продолжит помогать как волонтёр и ходить на проповеди, но он не может мучить себя каждый день.       На кухне в кружке отца Алехандро уже было черным черно, когда Руди вернулся.       — Вот, долго искал пишущую, — неловко оправдал свою задержку. Падре только кивнул, принимая ручку и опустился на стул у стены. Руди сел напротив, подтянул к себе большую пачку тетрадей. — Задание, дети должны были спросить у взрослых несколько, четыре или пять, историй, описать их и нарисовать к ним иллюстрации.       — Я знаю, Родольфо. Я помогал им, — Руди моргнул и потупился. Отец Алехандро уже говорил это. — Лучше расскажи, как правильно оценивать.       — Ох. Орфографические и пунктуационные ошибки отмечай, но они не влияют на финальную оценку. Просто читай, сперва просмотри несколько тетрадей, ставь всем десять. Если заметишь, что истории описаны слово в слово — напиши это, но ставь девять.       –Ты любишь детей.       — Я желаю им лучшего.       Отец Алехандро кивнул и открыл первую тетрадь. Руди наблюдал за эмоциями на его лице, за вздымающимися бровями и улыбкой, не сходящей с губ. Опомнился, когда отец взял вторую тетрадь, сам поспешно вытянул первую.        Многие, конечно же, списывали и срисовывали, Руди даже мог легко сказать, кто у кого, но ему всё равно нравилось читать, потому что первые пару предложений писали один в один, но потом, видимо, входили во вкус и уже старались сами. Там раскрывались их способности и предпочтения — каждый видел в городских историях что-то своё, важное именно ему. Руди любил это задание, дети выполняли его с завидным энтузиазмом, пусть некоторые с опозданием. Ему это давало возможность повысить средний балл, детям — самовыразиться, узнать что-то новое, а родителям — вспомнить детство, как и сказал отец Алехандро.       Да и самому забывать не хотелось, хоть так, на несколько часов нырнуть в беззаботное детство, снова вспомнить каково это, слушать хрустящий голос бабушки, приоткрывающей завесу теней над городом. Снова сидеть, хватаясь за ладонь Але, представлять, как они вырастут и станут защитниками Лас-Альмас, как смогут отстоять своих родных у банд и призраков. Снова сбегать, как только бабуля уснёт, и лазить по старым заброшкам в поисках неизвестно чего, получая потом нагоняй от мамы за драные или грязные вещи.       Хорошие были времена. Ничем не омрачённые, ничем не испорченные. Будучи детьми, они не замечали, что город опасен — носились везде, где только могли, засовывали носы во все дыры. Если и получали, то воспринимали всё как шутку или розыгрыш. Сейчас дети знали, в какой район лучше не заходить, что значат рисунки на дверях, какие знаки отличия у разных банд.       Руди хотел дать каждому из них шанс уехать из этого города, поступить в хороший университет и увезти семьи. Если это получится хотя бы у парочки, он будет считать, что справился со своей миссией. Что, интересно, заставило отца Алехандро вернуться? Что держит его сейчас здесь?       Руди поднял взгляд от тетради и смотрел, как тот читал истории в изложении Елены. Милая, улыбчивая девочка, потерявшая мать в случайной перестрелке. Эль Син Номбре каждый месяц слал отцу деньги, а он откладывал их на университет. Говорил, что не в его положении изображать гордость и отказываться от реального шанса для единственной дочери. Руди не мог его осуждать.       — Что-то не так, друг мой?       — Что вас держит в Лас-Альмас? Ради чего вы вернулись? — Руди не хотел этого спрашивать, отчего-то опасаясь ответов, но слова вырвались сами и засунуть их обратно уже было невозможно.       — Люди, — отец Алехандро ответил сразу же. — Сам город. Пусть я не родился здесь, но вырос, и все мои воспоминания связаны только с этим местом. Я хочу думать, что у Лас-Альмас ещё есть шанс, и что у меня хватит сил, чтобы поменять здесь хоть что-то. Причин много, и эти, пожалуй, могли бы быть главными.       — Могли бы? — Руди повторил это почти шёпотом, сам не зная, хочет он услышать дальше или нет.       — Я вернулся из-за тебя, Родольфо, — с губ падре сошла улыбка, он в раз стал серьёзнее. — Мне предлагали место в Мериде, но ты остался здесь, и я не смог отказаться от мысли увидеться с тобой ещё раз. И я буду оставаться здесь до тех пор, пока могу хотя бы сохранять нашу дружбу.       Руди вспыхнул, сразу и весь, почувствовал, как заалели уши, как жар разлился от шеи вниз. Надо было что-то ответить, уточнить. Вдруг он понял не так вообще всё, но слова не шли на язык, а в голове звенело.       — Я… — вот что он собирался сказать, если не мог взять под контроль даже собственные пальцы? — Отец Алехандро…       — Руди, — он протянул руку и сжал подрагивающие пальцы, — я всё ещё надеюсь снова стать Але.       Руди посмотрел на стол, зацепился взглядом за красные подчёркивания в тетради, но буквы расплывались. В груди гулко било сердце, от сцепленных рук будто шла волна, чего-то горячего и терпкого.       — Если мои желания кажутся тебе перебором, — голос Але опустился до хриплого шёпота, — я пойму и никогда больше не переступлю черту давней дружбы.       — Я… — буквы теперь разбегались не только перед глазами. Где-то в глубине зрело ощущение, что если он не решится ответить сейчас, то больше уже шанса не будет. — Ты всегда был и будешь моим Але.       Это вырвалось заполошным криком, почти отчаянием и надеждой. Копившееся внутри напряжение вылилось в отскакивающие изо рта звуки, в стиснутую ладонь, словно Але мог взять и убежать; ударило по всему телу, заставив податься вперёд, перегнуться через стол и на краткий миг прижаться губами к губам. Руди тут же подался назад, прижав пальцы ко рту.       Какое безрассудство! Отец Алехандро наверняка говорил совсем не об этом. Что он натворил? Как он мог порушить то единственное, что у него могло быть? Что ему теперь делать? Как себя…       Горячее и мягкое коснулось тыльной стороны ладони, а глаза отца Алехандро оказались совсем близко. Руди показалось, что мир застыл на секунду, а когда время возобновило свой ход, Але уже стоял рядом, прижимая к себе и притираясь щекой к макушке.       Руди прижался щекой к сутане, рассматривая колоратку. Он зажмурился и втянул запах Але. Он был почти как перед отъездом в семинарию, только стал объёмнее и глубже. Та же бумага, тот же горький мёд, та же соль с перцем, но теперь с ладаном, хлопком и, немного, потом.       — Я хочу хотя бы попробовать, хорошо? — Але шептал, будто боясь спугнуть.       — Думаю, мы можем попытаться.