[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Джон точно мог сказать, когда всё пошло по звезде — когда подумал, что выпендриться будет хорошей идеей и решил быть эффектным, а не эффективным. Элти выступал в качестве огневой поддержки, лежал где-то в кустах своей великолепной задницей вверх и ровно в момент рокового решения отслеживал Джона сквозь прицел и говорил, куда идти.              Джон хотел, чтобы всё было красиво, как в боевиках. Чтоб искра, буря, безумие! Искры получились на заглядение — прямо в глаза, от столкнувшихся в воздухе ножей, а ещё от прилетевшего чего-то по печени. Ох, какие искры — настоящий фейерверк. Он мог бы быть последним в жизни одного особо разумного сержанта, если б за ним не присматривал его лейтенант.              Элти снял террориста, на котором Джон хотел попрактиковать ножевой бой, и повис в наушниках давящей тишиной. Джон полежал на полу, выжидая, когда перед глазами всё перестанет так отчаянно кружиться и вертеться. С аккуратным отверстием ровно между широких бровей противник валялся рядышком, завалившись на ноги Джона и придавив своей тушей нож. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы достать его.              До конца операции от элти доносились только команды и отмашки.              Где-то между правой и левой ягодицами зудело предчувствие знатного пиздеца. Своим межпопным ощущениям Джон, конечно, доверял, но в этой ситуации в дополнительных подсказках не нуждался, всё и так было кристально ясно. Сам нарвался, сам будет отвечать.              Первым высказался Прайс.              — Ещё одна такая выходка и я поставлю под вопрос твою профпригодность, — капитан не повышал голоса, говорил вкрадчиво и заботливо, придерживал за руку так, будто Джон мог куда-то сбежать, и смотрел взглядом голодного крокодила. Джон на всякий случай втянул голову в плечи и напустил вину на лицо. Он накосячил и раскаивался в этом, окей? — Саймон разберётся с взысканием, — не окей, лучше б Прайс сам всё решил, может элти тогда бы и сжалился немного.              — Так точно, сэр, — спорить он точно не собирался, не тогда, когда был реальный промах.              Следующим рот открыл Газ.              — Соуп, — Джон догадывался, что будет дальше, — тебя что, муха со слабоумием ужалила? Это было по-идиотски.              — Спасибо, друг, я и не знал, — на Газа срываться не следовало, но раздражение всё равно булькало в груди. — Прости, я знаю, что это было тупо.              Газ только хлопнул его по плечу.              Оставался элти.              Джон смотрел в спины уходящим и чувствовал нависающую над собой кару.              — За мной, сержант, — лейтенант не стал его ждать. Джон ещё раз покосился в сторону выхода, подавил зарождающуюся панику и уверенным шагом направился следом, уговаривая себя, что в его положении иметь возможность любоваться задницей элти эти несколько секунд — однозначный плюс.              Плюс завёл его в дальнюю часть ангара, почти полностью скрытую ящиками и стеллажами. В целом, если здесь прикопать кого — найдут крайне не скоро, как подсказывали слои пыли Джону.              — Что ты вытворяешь? — плюс превратился в элти за миллисекунду — хватило повернуться другой стороной. Вообще, Джон считал обе стороны элти безумно привлекательными, но сейчас предпочёл бы любоваться чуть более спокойной.              — Элти, — Джон вскинул руки, сразу сдаваясь, — признаю, повёл себя как идиот, крайне виноват, готов понести наказание.              Не помогло. Джон залюбовался дрогнувшими светлыми ресницами, распахнувшимися на миг карими глазами, следом сощурившимися, разбежавшимися тонкими морщинками, почти незаметными из-за камуфляжа.               Упал в созерцание Джон не вовремя. Не стоило этим заниматься, когда лейтенант погружался в праведный гнев. Злить его своей мечтательной рожей ещё сильнее, ох, не стоило. А что стоило — так это признать, что ошибки Джон совершает с размахом.              — Да ладно тебе, расслабься, — уже по тому, как закаменел Гоуст, надо было понять, что продолжение было лучше засунуть туда, откуда оно собиралось выйти, — ничего же не произошло, ты страховал…              Речь, достойную стены славы дебилов, элти прервал одним движением — мотнул за лямки бронника так, что Джон клацнул зубами, едва не прикусив себе язык.              — Меня могло там не быть, — злой шёпот сорвался вместе с очередным встряхиванием. Джон вцепился в трясущие его руки и пытался балансировать на носочках. — Я мог смотреть в другой сектор, мог не успеть или промазать.              — Всё же хорошо закончилось, ну, какая разница, что там могло бы, Саймон, — надо было заткнуть варежку и слушать, прикинуться мёртвым, повиснув тряпочкой, потом согласиться с тем, что скажет элти, и отбыть выполнять наказание, но когда Джон шёл нормальными путями? — Я же тут, живой, со всеми конечностями, без лишних отверстий. Давай, успокаивайся, назначь наказание или что ты там хотел?              Элти хотел, чтобы Джон заткнулся, что стало очевидно, когда Джона дёрнуло вниз, на колени, а голову вжало в стену. Спасибо шлему, иначе было бы больно. А по лицу проехалась вздыбленная ширинка.              Красноречиво.              На такое примирение Джон был согласен: сдвинул вверх разгрузку, зашарил руками в поисках ремня, зашипел, когда пряжка ударила по лбу, но продолжил, почти вырывая пуговицу с мясом и остервенело дёргая бегунок — делать всё было неудобно, элти совсем не помогал, но насколько же на это было наплевать.              Запах был — Джона продрало до печёнок и дрогнувших коленей. Он сам себе напомнил кошку с грёбаной мятой — проехался носом по ткани, втягивая пот и возбуждение, сжал губами головку через трусы, ловя привкус смазки, разбавленный хлопком. Элти тёк, потребовалось добавить совсем немного слюны, чтобы вид стал непотребным — член пульсировал, целомудренно прикрытый краями штанов.              Джон вскинул голову, цепляясь визорами за ткань, нестерпимо желая увидеть глаза элти — злые и голодные. Едва не поперхнулся, давя в себе желание изобразить собаку и залить всё, нахрен, слюной, виляя несуществующим хвостом. Нельзя на людей так смотреть, после такого они сами на себя ошейник нацепят и поводок отдадут. Нельзя, нельзя, нельзя! Нельзя смотреть так, будто внутри кипит лава, будто хватит малейшего толчка, чтобы всё вокруг сгорело. Нельзя так смотреть и оглаживать ласково, снимая чёртов шлем.              А вот так — можно.              Можно сдавить щёки до боли, можно въехать в рот, едва стянув трусы под яйца, можно держать за волосы и направлять, можно размазывать выступившие слёзы, можно не двигаться, заткнув к чертям глотку.              Джон давится от неожиданности, судорожно вылизывает всё, что получится, выглаживает плоть во рту и смотрит-смотрит-смотрит: глаза у элти пьяные, зрачки затопили всю радужку, дыхание слышно даже сквозь маску и шум базы.       Элти наблюдает — Джон знает это. Элти так смотрит через прицел, когда Джон скользит по грани, элти так смотрит, когда его нож входит в тело, элти так смотрит, когда Джон уже готов кончить, но сам он не готов его отпустить. Элти так смотрит, когда удовольствие мешается с болью, когда Джон начинает молить.              Этот взгляд значит, что элти сорвётся.              Джон не успевает подготовиться или привыкнуть, успевает только уловить вспышку радости от ладони под затылком, потому что элти начинает двигаться.              Это быстро и мокро, это звучит так порнушно, что мерещится, будто кто-то смотрит, это больно, но так хорошо: элти не может контролировать себя, он рычит и кусает губы, чтобы не быть громким. Джон знает — элти был бы громким, будь они одни. Но рядом люди, от них отделяют только стеллажи и коробки. Джона ведёт от одной только мысли, что их могут увидеть такими.              Что кто-то, Иисусе, блядь, кто угодно, даже Прайс или Газ, могут увидеть, как Джон, словно грёбаный шпиц, сношает ногу своему лейтенанту, давая использовать свой рот; как Соуп, лучший подрывник базы, сводит лопатки и цепляется за собственные запястья, потому что знает: иначе — нельзя.              Почти физическое чувство взгляда тормозит Гоуста — он замирает на миг, вздёргивает Джона выше, вжимается ему голенью в пах, сука, оглядывается, видит кого-то и толкается так, что Джон срывается на захлёбывающийся скулёж. Перед глазами теперь только разгрузка да край маски, он знает, что Гоуст смотрит на кого-то и ведёт себя так, словно заявляет права, словно показывает кому-то, что вот такой вот Джонни МакТавиш — только его.              От этого закипает кровь, от этого поджимаются яйца, от этого Джон готов кончить — и кончает, содрогаясь всем телом, сам подаваясь вперёд, глотая и чувствуя, как сперма сливается в горло.              Джон жмурится, по щекам текут слёзы, но снимается с члена он только когда элти сам тянет его за могавк. Дрожащими руками помогает Саймону привести одежду в порядок, морщится от того, как мокро и липко в штанах, поднимается, поддерживаемый сильными руками и вяло валится на стену, не способный устоять на подрагивающих ногах.              — Нас видели, — голос хрипит и срывается, словно чьё-то горло использовали не по назначению. Джон хмыкает от этой мысли и подставляет лицо, позволяя Саймону нежно вытирать ему щёки и губы.              — Ты не хочешь знать, кто это был, — элти задирает маску и коротко целует.              — Кто-то, к кому ты ревнуешь, — Джон ловит его, углубляет поцелуй, делится вкусом. Дразнит.              — Так точно.              — Это почти вся база, элти.              — Так точно.              — И это лишено смысла.              — Я знаю.