[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Джон знал, что пить ему следует осторожно — медленно, небольшими порциями, проверенное и в знакомых местах. Осложняло всё то, что чтобы место стало знакомым, сперва было надо выпить в совсем незнакомой забегаловке, а вот потом вносить коррективы в собственное восприятие и распределять места на категории: «больше ни ногой», «буду ходить» и «особое».              С первым всё было просто — «не понравилось, виски разбавили, нахамили».              Со вторым — тоже. «Душевно посидели, есть желание вернуться».              С третьим было сложно. Оно предъявляло к любому месту ряд жёстких требований, ни одним из которых нельзя было поступиться. Потому третья категория пополнялась крайне редко, за всю жизнь Джона там набралось всего четыре названия.              Поэтому, когда Прайс называет одно из них, внутри поселяется колкое, неуютное чувство, подёрнутое предвкушением. Никто ничего не знает, но Джон предпочитает не смешивать работу с иными способами времяпрепровождения, но внутри что-то гулко переваливается и трескается, когда Гоуст соглашается. Внутри всё начинает подогреваться грёбаной надеждой.              Какая же Джон блядь, кто бы знал. Как же всё в нём рвётся туда и орёт, чтобы он не медлил, чтобы шёл туда, как зачарованный. И как же рассудок молит о нормальности, о том, чтобы Джон отказался и не приближался к этому месту больше никогда в жизни.              Джон слаб перед своими желаниями.              Нельзя такого ждать, к такому нельзя готовиться, нельзя предвкушать.              Но Джон ждёт, готовится и предвкушает.              В пятницу в баре всегда людно: заняты все столики, кроме забронированных, у барной стойки толкучка, люди курсируют плотными потоками по всему помещению. Джон стискивает зубы и протирает ладони об штанины.              Такое количество людей может дать многое, а может — ничего.              Они падают за свой столик, Прайс заказывает первые бокалы за свой счёт, и Джон пытается расслабиться. Он пришёл сюда отдохнуть с друзьями, и он не позволит твари испортить эти несколько часов бессмысленным томлением.              Джону даже получается отвлечься на шутки Газа, забыться и погрузиться в общение. С парнями хорошо и свободно: можно говорить всё, что рвётся с языка, получая за это разве что осуждение пополам со смехом. В такие вечера Прайс грозится взысканиями, но поддерживает смехуёчки про Ласвэлл и Шепарда.              Всё идёт просто великолепно, пока Соупа не подпирает отлить. Мочевой пузырь полнится и неприятно давит, как ни переставляй ноги и ни ослабляй ремень — мешает сосредоточиться на разговоре и намекает. Джон косится на дверь в толчок, но держит жопу прижатой к стулу. Пока он там не побывал, получится изображать страуса и прятаться от самого себя.              Ещё бы было можно что-то сделать с собственным телом, серьёзно.              Джон цедит пиво и активнее ввязывается в разговор, отказываясь признавать, что не помнит, о чём они говорили. Три наводящих вопроса спустя — про фейл самого Джона. Что ж, этим довольно легко отвлечься, иронизировать о своих промахах Соуп всегда умел.              Через час и пару уточнений от Газа: «У тебя шило в жопе жужжит?» и Прайса: «Простатит замучил?» — он сдаётся и идёт отлить. Это ошибка, и он это знает, но ссать в штаны ещё хуже.              Он встаёт у крайнего писсуара, но успевает заметить, что там пусто.       Тварь внутри ворочается и поднимает голову, тварь внутри просыпается. И Джон знает, что скоро она займёт место, подвинет разум в сторону, и не останется ничего, кроме как подчиниться ей. Главное успеть уйти до того, как тварюга перехватит управление, успеть занять безопасное место, где её можно отпустить.              Джон первый заявляет, что уходит. Он делает так нечасто, но это не вызывает удивления. Прощается со всеми, жмёт руки, выходит, закуривает и сворачивает за бар, ко второй двери. Смотрит на неё, цедит дым до фильтра, вдавливает окурок в стену и шагает, чувствуя, что пьянеет. Не от бокалов виски, а от покалывающего внутри чувства.              Вторая дверь в бар не тяжёлая, она точно такая же, как на входе, но весит будто тонну. Джон тянет её на себя с ощутимым усилием, проходит в тёмный коридор, в котором лампа включается только после закрытия, скользит пальцами по шершавой, ничем не обработанной стене, ищет щель и ручку — она легко поддаётся.              Там всё ещё пусто.              Шагает вперёд, закрывает дверь, проворачивает щеколду и опускает задвижку. Стоит, рассматривая коричневое дерево, сдерживая тварь на поводке из последних усилий. Увещевает её, что, может, ничего и не будет, что, если её отпустить и ничто не сможет утолить её голод, им обоим будет хуже.              Однако тварь в нём глуха, но не нема — её вопли заглушают все мысли и все доводы, давят остатки здравого смысла. От них звенит в голове, они подчиняют и отбирают рассудок. Они ставят на колени.              Джон почти падает, последним всплеском разума подпихивая куртку под ноги. Это выше него, это лишает воли и права выбора, от этого дрожат колени и рот полнится слюной. Ничего из этого не должно происходить с кем-то нормальным, ничего из этого не должно превращать человека в голодную жаждущую блядь, ничего из этого не должно быть знакомо ему.              Но он здесь, и сил в нём есть только на то, чтобы не начать скулить и вымаливать.              Руки дрожат, когда он переключает свет и снимает заглушку с отверстия в стене.              Ожидание даёт успокоить заполошное сердце и выровнять дыхание. Джон переступает коленями, устраивается удобнее и опускается на пятки. Слушает, как хлопает дверь, как кто-то удивлённо присвистывает, подходя ближе.               — Ты чё, реально думаешь, что тебе там отсосут? — голос доносится от двери в бар.              — Ну, бля, Алеку же перепало, — этот совсем близко.              — Ага, и сколько раз он туда хуй просто так совал?              — Не гунди, дай хоть попробую.              В дырку вваливается член, маленький и вялый, воняющий. Тварь внутри предлагает отрезать его к чертям, потому что такое нельзя людям показывать. Джон согласен, но за такое лавочка будет прикрыта. Неопрятный мужик по ту сторону ждёт ещё несколько секунд и отваливается.              — Бля, дебил, ты бы хоть помыл его.              Джон думает, что это не помогло бы.              Джон снова ждёт.              Это могло бы быть медитацией, настолько в голове становится пусто, настолько Джон отрешается от всего, кроме дыры в стене. Это могло бы быть медитацией, не будь это вынимающим душу ожиданием. Тварь водит носом на каждый хлопок двери, на каждый шаг поблизости, тварь прислушивается к каждому шороху и разговору.              Кажется, что весь бар уже знает про это, люди заходят и выходят, свистят и грязно шутят. Джон готов согласиться с каждым срывающимся словом и каждым оскорблением, с чем угодно, лишь бы это приблизило избавление от жажды. Но ни одно слово Джону не даст ничего.              Волна веселья стихает и люди проходят мимо, будто потеряв интерес.              Джон знает, как это происходит.              Джон ждёт.              И дожидается.              Член в дыре ровный, большой и чистый, знакомый формой и каждой веной.              Джон опускает голову и отпускает тварь на волю.              Тварь разевает пасть и надевается горлом, тварь скулит и лижет от корня до головки, присасывается и толкает член за щеку. Рот твари наполняется слюной, и плоть скользит по ней идеально и правильно.              Тварь упирается руками в стену и движет головой, выласкивая языком каждый миллиметр кожи, сосёт одну только головку, толкается в уретру и ловит ответное движение. Тварь не любит, когда проявляют инициативу, тварь отстраняется и ждёт, когда человек по ту сторону замрёт.              Тварь вылизывает весь член быстрыми движениями, ведёт по нему носом и тянет запах. У твари от него слабеют ноги и воля. Руками ныряет вниз, судорожно расстёгивает пуговицу и молнию, вываливает свою плоть наружу и дрочит.              Тварь берёт весь член в рот, ударяется носом об стену и недовольно фырчит, перехватывает у основания, и теперь водит губами до своих пальцев. Член большой, даже так он упирается в нёбо и толкается в горло, даже так им можно перекрыть себе кислород и ловить огни под веками.              Твари это нравится, тварь течёт от этого, у твари от этого с конца капает на пол, и тварь от этого скулит.              Тварь пропускает член в горло, глотает и глотает, чувствуя, как от этого он становится больше, как он начинает пульсировать и снимается с него, когда горечь растекается по корню языка, позволяя последним каплям спермы упасть на лицо.              Тварь от этого кончает, додрачивая судорожными движениями, стискивая плоть до боли и выкручивая руку, доводя до головки.              Джон приходит в себя от тихого стука.              Не глядя отпирает дверь и заваливается на чужие колени, чувствуя осторожные прикосновения к коже, ощущая, как о нём заботятся и впитывает это всем телом.              Нет никакой твари, есть только Джон и его потребность, но насколько же проще воспринимать всё со стороны, отстраняясь за что-то, прячась от самого себя.              — Спасибо, — он ловит руку Саймона и целует костяшки.              — Всё для тебя, — Саймон прижимается губами к макушке и замирает так на несколько секунд. — Всё для тебя.