[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Саймон проверил паутину — от самого лёгкого касания по ней бежали волны, мелкая рябь, не заметная глазу, но хорошо чувствовавшаяся лапами. Он добавил ещё нить, сполз с основного полотна на лист, взял отдельное волокно в руку и кинул гладкий камушек — он ударился почти в центр, но не прилип, а скатился, перебирая сегмент за сегментом. В ладони это отозвалось приятной вибрацией, обещающей хороший ужин.              Лишь бы не порвали, как в прошлый раз.              Воспоминания всколыхнули раздражение — наглеца не то что поймать, его даже не получилось заметить. Кто-то пролетел так быстро, что паутина просто лопнула, не выдержав силы. Стрекоза или оса — неважно. Саймону было что им показать, но только в густой листве или если он мог их замедлить. Вздыхать, впрочем, смысла не было. Место ловушки было пересмотрено. Теперь она располагалась недалеко от воды и плодовых деревьев, привлекающих вкусных мушек, в нижних ветках, но немного под наклоном, чтобы летающие по прямой не задели. Да и толстые ветки должны были защитить.              Прошлое место тоже было хорошим, в траве, но не под кроной. Рядом было много подгнивших яблок, манящих завтрак, обед и ужин Саймона. И всё было замечательно, пока ветер не принёс семена, и вокруг не зацвели цветы, пахнущие настолько сладко, что на них начали слетаться не только пчёлы, против которых у Саймона ничего не было, но и осы — мерзкие жужжащие штуки, которые ели то же, что и Саймон, а иногда пытались и самого Саймона. Сперва стало меньше еды и больше опасности, а потом и вовсе разрушили паутину, на которую он потратил много усилий.              Саймон смотал остатки нитей, осмотрел всё вокруг на несколько переходов, но на земле оставаться смысла не было — везде были эти чёртовы осы. Зато у дальней яблони, почти у леса, их было совсем мало, почти даже не было. Там он и обосновался, заняв маленькое дупло рядом с переплетением веток, где бесконечно сновали мушки и иногда штучки побольше.              Штучек побольше Саймон раньше не видел, но они ему быстро понравились: размером почти с него, днём незаметные в листве, ночью — красиво светившие своими жопками.              Саймон сначала даже не поверил своим глазам — задница штучки, за которой он наблюдал, с наступлением вечера начала зеленеть, желтеть, а потом и освещать небольшое пространство вокруг. Было очень красиво. Семь или восемь штучек летали: то спускаясь к траве, то поднимаясь к листве. Саймон отмотал немного паутины, свесившись до середины ствола и постаравшись стать на нём максимально незаметным, чтобы увидеть всё получше — штучки как будто танцевали под стрекот кузнечиков.              Саймон решил звать их светлячками.              Они не мешали — летали где-то по краю листвы, не забираясь внутрь, собирали остатки пыльцы или безуспешно ковыряли толстую кожуру яблок. Саймон наблюдал за ними пару дней. И однажды перед самым рассветом, когда светлячки спали, он снял несколько кусочков, освобождая мякоть и уговаривая себя, что это для него же — для украшения дупла. Высохнет, красивые трещинки появятся, потом оплетёт и повесит на стену.              Светлячки сперва облетали яблоко стороной, только косились очень подозрительно. Саймон пересел подальше — вдруг они всё-таки его заметили и боялись подходить. На моменте, когда он уже был готов разочароваться в идее, а солнце приблизилось к середине неба, один из светлячков подлетел поближе, устроил свою красивую попу на ветке и начал есть.              Саймона накрыло облегчением такой силы, что он почти испугался. Чего это он вдруг так забеспокоился о каких-то там красивых штучках? Да ещё и настолько, что совсем забыл про паутину.              А если порвали? А если пустая?              А он тут рассиживается.              Рассиживался в итоге он ещё немного — пока не убедился, что самый красивый светлячок наелся и теперь просто сидел, покачивая красивыми ножками. Потом посидел ещё чуть-чуть, пока не прилетели другие светлячки.              Когда самого красивого стало не видно за крылышками и спинами других штучек, Саймон поднялся на все восемь лап и ушёл, стараясь ступать ещё аккуратнее, чем обычно — ветки в этой части кроны были молодые и тонкие, легко передавали любое прикосновение.              Паутина была на месте: целая и полная. Саймон обматывал верещащих мушек, носил их в дупло, подвешивал в тёплом и сухом углу и думал: едят ли светлячки что-то кроме яблок и пыльцы? И если да, то что ещё можно им подсунуть? Не напугают ли их паучьи коконы?              Впервые Саймон посмотрел на место своего обитания со стороны: сохнущая кожура яблок, гнездо из соломы и нелипкой паутины, свисающие с потолка запасы — выглядело жутковато. С другой стороны, он же никого не собирался звать в гости, только подкармливать, если, конечно, получится.              Стоп-стоп-стоп. Что он собирался делать?              Делиться своей едой с кем-то? Охотиться не только для себя?              «Саймон, ты что? С ума сошёл?» — голос мамы раздался прямо над ухом, Саймон даже обернулся, но сзади никого не было. Конечно же. Мама давным-давно съела второго папу и отпустила Саймона в самостоятельную жизнь.              Вот и живи самостоятельно, Саймон! Охоться для себя, делай запасы для себя, украшай дупло для себя, охраняй территорию для себя!              Мысль почему-то расстроила.              Настолько, что последнюю мушку Саймон отлепляет от паутины, выправляет ей крылышки, отпускает и смотрит, как она летит, заваливаясь то влево, то вправо. Видимо, выправил не до конца. Или повредил всё-таки что-то.              Это расстраивает ещё сильнее.              Саймон заползает домой, расправляет лапы в гнезде, смотрит на кожурки, на шевелящиеся ещё коконы, на пустые, ничем не укрытые, стены — больше нет ничего. Да и в жизни его больше ничего нет — охота и сон, сон и охота. Сейчас вот светлячки появились.              Мама плела кружевные паутинки, такие красивые, особенно с росой по утрам. Иногда даже выплетала целые рисунки: маленьких паучков, солнце или деревья. У мамы в жизни было много чего — красота, путешествия и дети.              У Саймона был только Саймон.              И больше ничего…              По нити прошла вибрация, такая, словно в паутину сразу влезла целая орава мушек. Очень-очень активных мушек. Слишком активных, по мнению Саймона. Достаточно активных, чтобы порвать новую паутину.              С одной стороны, тогда он сможет сплести новую, лучше прежней, красивую, получится попробовать, как мама, чтобы вышло кружево. С другой — в эту-то сколько сил вложил? Красивая паутина может ещё и не скоро появится, а кушать-то хочется всегда.              И зачем ту мушку отпустил? Что за внезапный приступ жалости к еде? Всё равно она уже завтра помрёт, могла хоть пользу принести.              Саймон бубнит себе под нос, вытаскивая тело наружу и неся его по веткам, вдоль трясущейся нити. Всё равно умирать, так зачем стараться вырваться? Порвёт только же, Саймону что потом делать?              Мысль обрывается на середине.              В паутине не гора мушек, в паутине один светлячок, тот самый, самый красивый. Лежит попой, начинающей светиться, кверху, трепещет крыльями. И как только так влип? Плашмя что ли упал?              Саймон рассматривает получившуюся композицию, вынужденный согласиться сам с собой, что получилось красиво — и спина выгнута, и ноги разведены, и крылья не влипли. Отодрать их, не повредив, не вышло бы: площадь большая, даже так видно, что хрупкие, совсем не гибкие. И как только такое тело выдерживают?              Саймон зашёл на паутину и растерялся — штучку враз, целиком, не отдерёшь, оставив половину шкурки на нитях, тут надо аккуратно, плавно отделяя каждую ниточку. Так и застыл рядом, раздумывая, откуда начать.              — Только не ешь! — заявил светлячок. Смотрел он испуганно, широко распахнув синие-синие глаза. Красивые, как и он весь.              — Я и не собирался, — Саймон почувствовал себя неловко.              — А чего тогда так стоишь? — штучка косится на него снизу вверх, смягчив лицо, только глаза всё ещё распахнуты. Удивлённо? Саймон плохо понимает эмоции.              — Как? — а как Саймон стоял? Он уже и в своих эмоциях плохо разбирается? А он в них когда-нибудь разбирался?              — Кровожадно, — сообщил доверительно.              — Я… — и что он? — Я только отодрать тебя хотел.              — Да? — светлячок задёргался сильнее, скорчил совсем непонятную моську. — И чего тогда стоишь? Приступай давай.       — Я не знаю, как начать.              — Ты никогда? — вот теперь светлячок точно был удивлён. — Совсем-совсем?              — Я делал! Но раньше никогда не надо было аккуратно! — что ещё Саймон мог сказать? Что у него полное дупло еды и опыта много, но не того?              — Да как ты это делал-то тогда? — с искренним недоумением.              — Быстро, — Саймон изобразил, как дёргает руками на себя, — раз и всё.              — И всё? — светлячок возмутился.              — И всё, — а что ещё там делать?              — Ладно, давай так, — он зажмурился.              — Нет, терпи теперь, — Саймон нагнулся, поднял левую ногу светлячка, и начал тихонько давить на нить у самой границы с кожей, следя, чтобы клейкий слой не начал отходить слишком быстро. Светлячок отвлекал: вертел своей попой прямо под носом, гнул спину и трепетал крыльями. А ещё пах так, что слюну приходилось постоянно сглатывать, но есть при этом не хотелось.              А чего тогда хотелось?              Саймон так задумался над этим так, что к моменту окончательного высвобождения светлячка совсем забыл про, собственно, светлячка — монотонное отделение нитей увлекло, пришли мысли, как можно будет их красиво переплести, чтобы получилось настоящее кружево. Саймон даже подумал о паре мест, где практике никто не помешает.              Он удерживал светлячка навесу передними лапами, руками перебирая нити и проверяя, ничего ли не повредил — кожа осталась целая, нигде не пострадала, только клей прилип местами, но его можно было отмыть, о чём Саймон и сообщил:              — Клей песком в ручье можно оттереть, — повертел ещё светлячка, расправил ему крылья — целые. — Иди, — на удивлённое личико исправился. — Лети.              И направился в дупло, думая о том, что в гнезде можно будет попробовать скользящие крепления, чтобы под весом росы паутина красиво провисала, создавая рисунок не только в плоскости.              — Эй! — в спину прилетел возмущённый крик.              — Что? — Саймон обернулся.              Светлячок стоял на ветке, расставив ноги в стороны, уперев руки в боки и имея крайне возмущённое лицо.              — И всё? А как же? — и махнул руками, изображая что-то.              — Что? — что ещё он от него хотел? Саймон начал нервно перебирать лапами, топчась на месте.              — Ты же сказал: отодрать! Где?              — Так — вот, — Саймон понял, что ничего не понял. — Я же отодрал тебя от паутины.              — И всё? — трагическим шёпотом спросил светлячок.              — А что ещё? — лапка попала между веток, и Саймон почти свалился, но успел ухватиться за ветку, вернул себя в вертикальное положение и снова спросил. — Так что? Я вам яблоко почистил, ос отгоняю, мушек ловлю — что ещё-то? Хочешь, паутину красивую сплету?              — Так я тебе не нравлюсь? — в голосе было настоящее горе, в глазах заблестели слёзы.              — Нравишься! Только не реви! — Саймон не знал, что делать с плачущими штучками — они всегда были весёлые.              — Точно? — настороженно, сморщив носик и сложив руки на груди.              — Да, — Саймон ответил осторожно, но искренне, позабыв про паутину.              — Тогда пошли, — слёзы мигом пропали.              — Куда? — куда это светлячок собрался?              — К тебе, — безапелляционно.              — Ко мне? — Саймон указал себе пальцем в нос.              — Да, — светлячок подошёл, ухватил за руку и потянул к дуплу, осторожно обходя нить, ведущую к паутине.              — А зачем? — спросил в спину, переставляя лапы и немного путаясь в них.              — Как зачем? — светлячок обернулся. — Любиться будем.              — Ты меня потом съешь? — Саймон как будто и не испугался этого.              — Зачем? — светлячок даже запнулся, Саймон его удержал. — Я буду с тобой жить.              — Хорошо, — неожиданно даже для себя согласился. — Только у меня ничего, кроме гнезда и коконов.              — Я подумаю над этим, — светлячок кивнул и ещё увереннее повёл Саймона к его дуплу.              Саймон любовался на светящуюся попу и думал о том, что она красиво будет светить сквозь переплетения паутины. Может сделать гамак над гнездом и смотреть на неё перед сном? Хотя так не получится подержать его в руках, а он такой тёплый и приятный! Но красиво светится! Ох, какой сложный выбор.              — У тебя тут уютно! — восторженный возглас прервал размышления. — Мне очень нравится.              — Я рад? — куда подевалась его уверенность?              — Ты рад, — светлячок закивал, обошёл Саймона и начал подталкивать его к гнезду. — Идём уже, я несколько дней этого жду.              Лапы переставлялись как-то сами собой.              — Несколько дней? — вопрос прозвучал негромко и удивлённо. — Ты меня заметил?              — Конечно, — светлячок остановился, посмотрел в глаза Саймону. — Как тебя не заметить? Ты же такой потрясающий, — и снова начал подталкивать в брюшко.              — Я потрясающий? — лапы начали подгибаться. Такого никто и никогда не говорил, даже мама ограничивалась «старательным».              — Да, — Саймон тормозил, и светлячку приходилось прилагать всё больше усилий. — Самый-самый. Иди же ты!              Саймон сделал шаг, другой и запутался в лапах окончательно — завалился на спину.              — О! — светлячок выглядел заинтересованным. — Так даже лучше!              — Точно? — Саймон пошевелил брюшком, поджал лапы.              — Точно, — он взмахнул крыльями, взлетел и приземлился на твёрдый живот. — Просто замечательно.              Поёрзал, пристраиваясь удобнее, погладил по плечам и животу, скользнул руками ниже.              — А где?              — Там.              — Тут?              — Да.              — А как?              — Надо… — а что надо? — Как-то так сделать?              — Я понял, — светлячок просиял, и Саймон расслабился. Хоть кто-то из них точно знал, что делать…              Светлячок прижался губами к губам — очень тепло и нежно, немного мокро. Так сладко, что Саймон зажмурился и от этого стало ещё приятнее и острее, словно все ощущения сосредоточились у рта. Расслабленные губы лизнул язык, и Саймон поддался ему, пробуя своим вкус и текстуру, наслаждаясь весом на себе и довольным постаныванием светлячка.              Это было очень приятно, настолько, что пластины на стыке живота и брюшка стали расходиться.              Саймону внезапно очень захотелось, чтобы всё было неторопливо.              Светлячок поёрзал, устраиваясь удобнее, прижался ещё сильнее, оплёл шею руками. Ладони Саймона сами легли ему на талию, скользнули вверх и вниз, огладили основания крыльев — тот отозвался всхлипом и слабой дрожью. Саймон решил, что это одобрение и продолжил гладить, спускаясь ниже, пальцами поглаживая позвонки, тиская попу — мягкую и крепкую одновременно. Она очень хорошо ложилась в ладони, прямо так, как надо, — половинка в руку.              И светлячок так ярко реагировал: постанывал и тёрся, свечение то исчезало, то становилось сильнее — Саймон открыл глаза и смотрел на ореол света. Это было так красиво.              Он реагировал на ощущения?              Саймон принялся мять попу сильнее — свет стал разгораться. Пальцами поднялся выше, огладил ямочки и снова посмотрел — гасло. Спустился ниже, нырнул между ягодиц, нашёл какую-то мягкую дырочку, вжался в неё и зажмурился — так ярко стало. Значит тут.              Было сухо, и Саймон нырнул между пластин — там уже было мокро. Повозил там и вернулся к увлекательной дырочке — по собственной влаге дело пошло гораздо быстрее, но глаза открывать уже не получалось. Светлячок компенсировал это стонами и всхлипами, и всем своим телом — возился и вылизывал шею Саймона, царапался, но делал это так приятно, что возражать не хотелось.              — Так хорошо, так хорошо, — светлячок бормотал в ухо и сам подавался бёдрами на встречу, — ты всё правильно делаешь, вот так, да-да-да… Дай мне больше, пожалуйста-ах…              — Что мне сделать? — Саймон шепчет, целует и лижется.              — Лежи, — светлячок выпрямляется, мнёт руками грудь, — я сам всё сделаю.              Виляет попой, снимаясь с пальцев, съезжает ниже, пересаживается, чтобы член был перед ним.              — Ого.              Саймон смущается, прячет лицо.              — Тшш, всё прекрасно, — светлячок лижется и там. И это так приятно, так хорошо, как не было никогда. По всему телу пробегает жар, лапы поджимаются, брюшко начинает подрагивать. — Стой-стой-стой! Только в меня!              Очень быстро всё меняется: светлячок взбирается обратно на живот, опирается на переднюю лапу, направляет в себя член и садится на него.              Саймон был уверен, что раньше было приятно. Он ничего не знал о «приятно».              По венам словно бежит огонь, лапы сжимаются и разжимаются сами с каждым движением светлячка, брюшко бьётся о пол, но Саймон не хочет, чтобы это заканчивалось. Гладит извивающееся тело, мнёт бёдра и помогает опускаться и подниматься.              Светлячок такой красивый в ореоле яркого света, такой жаркий и тугой. Саймон чувствует, что ещё чуть-чуть, ещё немного, и всё закончится. Обхватывает звонко шлёпающий по животу член, старается не давить слишком сильно, снова следит за сиянием, находит по нему подходящие ритм и хватку.              В дупле всё звенит от громкого крика, свет становится совсем ярким, Саймон закрывает глаза, тянет светлячка на себя, обнимает и гладит дрожащее тело, шепчет ему, какой он замечательный и самый красивый, как с ним хорошо, что Саймон его никуда не отпустит.              — Я тебя тоже, — светлячок поднимает голову, коротко лижет в губы, — никуда от меня не денешься. Джон.              — Что?              — Меня зовут Джон, но ты можешь звать меня Соуп.              — Саймон. Мама называла Гоустом, в честь папы.              — Приятно познакомиться, Гоуст, — Джон звонко смеётся, и Саймону становится очень хорошо на душе.              — И мне.              ***              Несколько дней назад.              — Что ты делаешь? — Газ приземлился рядом.              — Наблюдаю, — Соуп поёрзал.              — За кем? — Газ посмотрел в ту же сторону, но там ничего не было.              — За пауком, такой красивый.              — За кем? — Газ взвился. — Ты что — совсем? Где он?              — Вон там, у нижних веток, паутину плетёт.              Газу потребовалось время, чтобы найти место, о котором говорил Соуп. Там правда был паук — большой, серо-коричневый, весь покрытый шрамами и страшный.              — Он будет моим, — уверенно сказал Соуп. Газ осторожно пересел от него подальше. — Точно будет.