[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Бойню, случившуюся на корабле, не стоило бы называть «Адом», но погода добавила атмосферы и сложности: лодки бросало из стороны в сторону, хлестал дождь, почти полностью перекрывая видимость, и ветер словно задался целью сдуть их в море. И будто мало было этого, так ещё системы управления ракетами к чертям выломали, заставив побегать не только по платформе, но и по кораблю.              Благо, это всё вело к конкретному результату, оттого было во сто крат проще сохранять спокойствие и адекватно относиться к происходящему. Вот только к этому всё равно приходилось прилагать ощутимые усилия. Бесили люди: нерасторопные Тени, ОТГ эта чёртова, бешеные мексиканцы, Шепард. Бесили люди, которые исправляли косяк Теней.              Будь его воля, Филлип надел бы на всех ошейники, расставил по углам, пристегнув поводки к трубам, однако от них была польза — достали Гарзу, достали три из четырёх ракет и, самое главное, достали сведения о последней. Двойственность собственного восприятия бесила неимоверно.              К тому же у Филлипа было всё, что нужно для самостоятельной работы, но Шепард в последний момент передумал — свернул операцию и сказал, что и дальше придётся работать с этой шайкой. Филлип думает, что было бы проще просто перестрелять всех — от Гоуста до Варгаса, забрать базу Лас-Вакерос, довольно неплохую, себе и сделать всё, чёрт возьми, как надо.              И невыносимого шотландца пристрелить тоже — несколько раз, желательно, за особый подход к выполнению задач, подразумевающий вылезание под перекрёстный огонь, самоубийственные броски наперерез противнику и выходы без прикрытия. Какого хрена это заботит Филлипа? Сержант даже не его подчинённый.              Генерала тоже бы туда же, чтобы перестал мешать собственному плану. Доставить ракеты Карим, передать их из рук в руки, забыть о происходящем, как о страшном сне. И никогда больше не видеть этих людей.       Цели пришлось затолкать в мечты, натянуть на лицо вежливую улыбку и вызывать вертолёт. Сидеть и слушать нескончаемый поток болтовни из одного, мать его, рта. Соуп вообще знает, что пасть нужно держать закрытой и открывать её только по команде? Или для него устав и субординация — это вещи, которыми можно подтереться?              Филлип злился. Смотрел на Гоуста, неспособного призвать своего сержанта к порядку, слушал невнятную речь, из которой едва получалось вычленять слова на английском, пытался выстраивать планы, но сбивался с мыслей на каждое громкое «ай», «элти» и чёрт знает что ещё — наборы звуков, а не слова. Вместо стратегии в голове рисовались картинки того, как Соупа можно было бы заткнуть или, хотя бы выправить ему речь. На мысли «вымыть Мылу рот с мылом» стало даже немного весело. Сама идея затолкать что-нибудь в эту пасть поднимала настроение.              Кляп, например: чёрный шарик или удила хорошо будут смотреться между этих губ. О, последние особенно хорошо — и там и там, Соуп истечёт слюной, но звуки наверняка будут потрясающие. Что важно — понятные, а не этот чёртов невнятный трёп!              Насколько шотландец будет громким в постели? И каким?              Какое разочарование, если тихим бревном — красивая мордашка гарантирует только красивую мордашку.              Невольно вырывается хмык. Филлип качает головой на вопросительный взгляд Тени — такое не объяснишь. Как же быстро его неприятие эволюционировало в желание, пусть и поверхностное: хватило короткой фантазии на смену вектора. И как быстро болтовня перестала выводить из себя, кто бы мог подумать.              Вертолёт мягко приземляется, это отдаётся толчком во всём теле и вырывает из мыслей. Вставать неудобно, такого рода вещи не стоит позволять себе в такого рода местах. С другой стороны — злость уже не мешает думать. Сменил шило на мыло, получается.               Филлип смотрит на выходящего МакТавиша — он что-то говорит своему лейтенанту, много жестикулирует и трогает. Трогает-трогает-трогает. Соуп контактный, как щенок лабрадора, и такой же восторженный. Приделать ему уши, хвост — не отличишь.              Ещё бы он видел грань, с кем так можно себя вести, а с кем не стоит.              Как будто это — основная проблема, а не его блядское игнорирование построения и плана.              Филлип ловит его на выходе из ангара.              — Соуп, пара вопросов, — он не собирается на него срываться, но выяснить, какого хрена он творит было бы неплохо хотя бы для того, чтобы знать, что от него ждать, и какие приказы отдавать Теням.              — Здесь? — Соуп обводит пространство глазами.              — Можем в переговорной, — и первым идёт по коридорам до офисов.              — Итак? — МакТавиш приваливается к столу.              — Итак, — Филлип прикрывает дверь и оборачивается. — Что ты творишь в поле?              — Что? — с искренним недоумением.              — План, МакТавиш, который обсуждался в твоём присутствии — ты его прослушал? Он для красоты составлялся, по-твоему? — Филлип медленно выдохнул, стараясь успокоиться.              — На корабле…              — До корабля что было? На платформе — тебе шило кто-то вставил и провернул?              — Я действовал по обстановке! — в голосе прорезалось возмущение. — Промедление…              — Ничего бы уже не сделало, — слова срывались коротко, почти зло. — Помимо тебя и людей, с которыми ты привык работать, там был я и мои Тени — и мы ни хрена не знаем о ваших методах. Ты ждёшь от нас телепатии?              — Ракеты могли пустить в любой момент, я посчитал нужным форсировать события, — Соуп подобрался, расслабленная поза перетекла в напряжённую.              — А вспомнить обсуждение ты нужным не посчитал? Слова твоего же лейтенанта для тебя — пустой звук? — Филлип ткнул его рукой в грудь. — Твой Райли составлял эту часть, не я или кто-то ещё. И это он учитывал всё, и он потом подстраивался под твои действия, а прикрывали ваши жопы мои люди.              — Ну так оставь это ему? — на лице Соупа вылезла ухмылка, Филлипа от неё передёрнуло. — Как сам и заметил — ты мной не руководишь.              — Чему весьма рад, — сообщил любезно. — Это не отменяет моих Теней, которых ты несколько раз подставил, и за взаимодействие с ними ты должен отвечать мне. К чему мне их готовить? Какие приказы отдавать? На нашей стороне бомба неизвестного радиуса и времени срабатывания — это мне говорить? — от бешенства начали подрагивать руки.              — Твои люди не могут ориентироваться в поле? — МакТавиш повторил позу Филлипа, коротко ткнув его пальцем в плечо. — С чего это должно быть моей проблемой?              — С того, — Филлип отряхнул невидимую пыль с чужой футболки, схватил за лямки броника и тряхнул, — что эти люди — живые, — повторил, — эти люди — тебя прикрывают, — снова, — эти люди на поле боя — твои союзники. Ты ко всем так относишься? — это вырвалось злым шипением в лицо. — Как ты дослужился до сержанта с таким подходом? По головам шёл?              — Ты ничего обо мне не знаешь! — МакТавиш попытался высвободиться, вцепился в запасться, но Филлип только сжал руки сильнее.              — А что я о тебе могу знать? Я вижу, что субординация для тебя пустой звук, люди на твоей стороне — никто. Ты как будто в игре — бегаешь по полю, делаешь, что хочешь. Как ещё я могу тебя оценивать? — трясти уже не вышло, Филлип только вжал его в стол своим телом. — Как мне тебя контролировать?              — О, это оставь Гоусту, — Соуп снова растянул губы в подрагивающей ухмылке. — Контролируй сво…              Филлип поцеловал его — зло и остервенело, кусая и не давая ответить. Отпустил один ремень, сдавил щёки, открывая чужой рот, сплюнул туда. Слюна повисла на губе и языке.              — Не понимаешь по-человечески — буду доносить так, — прозвучало это со спокойствием, которого не было внутри Филлипа. Он ждал сопротивления, готовился выкручивать руки, успел прикинуть, как достать хомут, но Соуп и тут его удивил.              Показательно облизался и сам подался вперёд, целуясь так, словно хотел сожрать чужой рот. Словно только и умел, что кусаться, и насиловать языком, добираясь почти до глотки. Филлип ответил, сжал зубы, заставив зашипеть, широко лизнул щёку и отстранился, почувствовав соль.              Нижняя губа Соупа сочилась кровью. Красная капля медленно набухла и скатилась бы по подбородку, не поймай её Филлип. МакТавиш потянулся к движению, снова укусил, прижался ко рту на миг, почти невинно, нежно. Руки его, в противовес, ожесточённо снимали разгрузку и броник, дёргая крепления.              Раздевать его такого — злого и возбуждённого, молодого и порывистого — было восхитительно. Филлип не глядя отбросил жилет, потянул вверх футболку, но не стал её снимать, закатал к подмышкам. Коротко укусил в шею, расстёгивая чужие штаны.              Соуп не сопротивлялся, подставлялся и сипло стонал, кусая губы и размазывая по ним кровь сильнее. Сразу понял, что от него хотят — повернулся, стоило легко толкнуть в бок, упёрся в стол, прогибая спину. Красивый, сучоныш, и хорошо знает это.              Филлип роется по карманам, давит вазелин, растягивает мальчишку, не жалея. Тому, впрочем, это и не надо — подаётся на каждое движение, выворачивает голову и смотрит так, что с головки начинает подтекать. Штаны жмут, ширинка давит, но Филлип не вынимает член, только поправляет его.              Кое-как доводит до двух пальцев — узко, чертовски узко, будет больно, но едва ли есть силы терпеть хоть ещё немного. Ведёт по гибкому позвоночнику, утыкает Соупа лицом в стол, давит в шею, приспускает брюки и толкается внутрь.              Получается блядски медленно и горячо, получается через шипение и чертыхание Соупа, скребущего стол и сдавленно воющего в него. Но он не сопротивляется — вскидывает задницу выше, что-то шепчет, бормочет едва ли понятное. Филлип вычленяет только: «Блядь, не смей останавливаться» и «Двигайся, мать твою».              Филлип может быть послушным, если хочет, — перекладывает руки на бёдра, входит целиком, ждёт, пока дырка расслабится, отпустит первый спазм и начинает двигаться. Соуп сыплет проклятия, гнёт спину, вскидывается на толчках, но поддаётся на встречу. Это чертовски хорошо, то, как он отдаётся: всем телом, не скрывая реакций. Далеко не бревно, ни разу.              Филлип не меняет ритм, держит его, ищет угол и понимает, когда находит. Мальчишка вскрикивает, звонко и коротко, вздрагивает, оборачивается, смотрит — словно не верил, что может быть так, что Филлип даст — так. Будто был уверен, что оргазм получит только от своих рук.              Но он плохо знает Филлипа.              Зато Филлип хорошо знает, что любой урок лучше доходит, если подкреплять его и кнутом, и пряником. Боли на сегодня хватит.              Филлип начинает двигаться ещё медленнее, следит за реакцией, за тем, как краснеют щёки и уши, как Соуп переходит со сдавленных вскриков на низкие стоны, как сводит лопатки и двигается на встречу. Перехватывает руку, тянущуюся к члену, заламывает её, наваливается сверху, обхватывает мощную шею ладонью и входит теперь иначе: с оттягом, до звонкого шлепка, выходит медленно, застывает на миг, и снова внутрь.              Соуп принимает хорошо, просто замечательно. Цепляется за руку, и просит:              — Быстрее, блядь, — требует, точнее. Филлип на это улыбается шало и начинает двигаться у входа — растягивая дырку на головке и входя немного внутрь.              — Попроси.              Соуп запрокидывает голову, смотрит зло и пытается надеться сам — Филлип выходит целиком.              — Проси.              — Да блядь, — утыкается лбом в стол, молчит недолго. Явно борется с собой, давит гордость. Выбирает. — Пожалуйста, — просит коротко и тихо.              — Что? — Филлип шепчет на ухо. — Я не слышу.              — Пожалуйста, сучий ты сын! — о, если бы взгляд мог убить, Супу бы пришлось справляться самостоятельно.              — Раз ты так просишь, — Филлип целует его, дует в мокрую шею и входит, наслаждаясь жадным стоном и движением навстречу.              Теперь всё громко и быстро, мокро и почти обжигающе. Хорошо до одури, до подрагивающих коленей и жара, расползающегося по телу. Филлип отпускает руку Соупа, упирается руками в стол, входит короткими толчками, кусает его за загривок и кончает внутрь.              — Бля-ах, — Соуп дрочит, толкаясь назад, елозит по столу, пытаясь надеться на член, ловит секунды, пока он ещё твёрдый. Филлип лениво входит в него глубже, ведёт бёдрами по кругу. Мальчишке хватает. — Сука-сука-сука, — тянет это, дрожит и опадает на стол.              Филлип выходит, поправляет одежду. Соуп лежит и тяжело дышит, даже не пытаясь встать.              — Так и будешь валятся? — тыкает носком ботинка в чужое колено с застрявшими штанами. — Мы не закрыты, это может понравится кому-то ещё.              — О, — Соуп поворачивает голову, смотрит недолго, потом выпрямляется. По бедру у него стекает сперма, ноги подгибаются, но тянет трусы и штаны на место. — То есть ты признаёшь, что понравилось?              — Очевидное, Соуп, — Филлип подбирает чужие разгрузку и броник, кладёт их на стол.              — Так может повторим? — МакТавиш слизывает кровь из снова потёкшей ранки на губе.              — Я подумаю.