[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Гари пролистал тетрадь и поднял глаза на студента. Тот смотрел невыносимо честно и жалобно, стирал невидимые слёзы зачёткой и в целом создавал вид побитой жизнью шубы: пыльный, всеми забытый, покусанный злыми профессорами-молями. Абсолютно не готовый к зачёту, не знающий даже название предмета, ни то что имя преподавателя. И как будто мало было того — Гари его тоже не знал, буквально впервые видел, хотя по журналу молодой человек присутствовал на каждой паре.              Тетрадь тоже была с сюрпризом: поверхностное пролистывание выявило гору графиков, схем и совсем уж непонятных конструкций с блоками. Схемы в предмете Гари, если и составлялись, то скорее для красоты и облегчения понимания событий. Но там уж точно не писалось «х=…» и невнятная белиберда. Да и огромные фигурные скобки точно не использовались. И очертания материков не рисовались, и на других языках писалось только для желания… Сколько всего в английской литературе ни делалось, столько всего в тетради и было.              — И что я должен тут увидеть? — Гари просмотрел тетрадь до конца, даже пустые страницы, но не нашёл ни слова, которое выглядело бы как намёк на его предмет.              — Там, — дрожащий студенческий палец перелистнул несколько страниц графиков и схем, потом ещё и ещё, в разные стороны, и, наконец, указал на четверть странички текста. — Вот.              — Многословно, — прокомментировал всё и сразу. Пробежался по строчкам, посчитал зачем-то предложения и слова. — И вы хотите мне сказать, что Теккерей заслужил от вас три грамматически оформленных единиц речи и сорок шесть единиц речи, служащих для выражения отдельных понятий?              Взгляд студента уплыл, разум махнул рукой и покинул глаза, выражение лица стало пустым. Гари выпроводил мысль, что если постучать, то будет звенеть.              — Эм, — начал несчастный, — ну, я думал… думал, что это, об этом надо лаконично, там же всё так, ну, коротко, она же писала это быстро, и как опись того времени, что все там, такие нехорошие и хорошие, и про деньги…              — Стоп-стоп-стоп! — Гари вскинул руку, захлопнул тетрадь. — Стоп. Зачем вы взяли мой предмет? Вы думали, что это будут лёгкие часы, не так ли?              — Эм, нет! — студент замотал головой. — Я очень люблю литературу!              — Не классическую, — Гари просмотрел календарь. — В этом году у вас будет ещё одна попытка пересдать, дальше будете договариваться с администрацией. Всё, хорошего дня.              — Мистер Сандерсон, пожалуйста! — Гари показалось, что студент, имени которого так и не удалось запомнить, сейчас упадёт на колени.              — За «пожалуйста» я могу дать только дополнительное задание. Хотите?              — Н-нет.              — Уверены?              — Да!              — Тогда до встречи в декабре, — Гари кивнул на дверь. — Пригласите, пожалуйста, следующую группу.              Студент кинулся к двери, вспомнил про тетрадь, вернулся за ней, а потом скрылся в коридоре. Там сразу же вспыхнуло активное обсуждение — дети совсем не учитывали, что в аудитории всё было хорошо слышно. «Роучу» удивляться не было смысла, а вот тому, что произносилось это с положительными интонациями — пожалуй.              Гари прислушался.              — …дебил? Когда Роуч лютовал-то?              — Я тебе говорила, что надо на лекции ходить!              — Единственный норм препод, с прикольными лекциями, а первой твоя группа…              Дальше был невнятный гул, и дверь открылась — ребята потянулась в аудиторию. Каждый заходил и здоровался, садился. Гари больше кивал им, чем отвечал, косился на дверь, пересчитывал по головам, но смысла в этом не было: нужного студента он бы заметил и так, не было необходимости вглядываться в лица.              Дверь открылась и закрылась, впустив запыхавшуюся старосту.              — Простите, пожалуйста! — девушка пыталась отдышаться.              — Всё в порядке, ты не опоздала, — Гари улыбнулся ей.              — А, ой! — она нашла глазами часы. — Мои спешат, я думала, что уже всё.              — Нет, есть ещё несколько минут, садись.              Время тянулось как резина. Делать было нечего — к экзамену Гари уже всё подготовил, со студентами поговорить не получалось, мысли ускользали, слова путались во рту. Принимать ответы в таком состоянии было не особо хорошей идеей, но это была сильная группа: сами уже могли сидеть на его месте, — так что он позволил себе не переживать об этом. О другом не получалось не думать.              Стрелка на часах неумолимо приближалась к началу экзамена, заговорить студентов, чтобы выиграть немного времени, не получалось, а ждать единственного опоздавшего было не в стиле Гари. Надо было начинать. Он отследил, как секундная стрелка почти подошла к концу, к двенадцати и одной минуте, посмотрел на дверь и поднялся из-за стола.              — Добрый всем день, сегодня у вас заключительный экзамен по английской литературе. В следующем году я увижу только тех, кто возьмёт углублённый курс. Но рад буду каждому. Правила вы знаете — подходите к столу, выбираете билет, называете номер. У вас будет час на подготовку, если в течение этого времени вы посчитаете, что готовы, выходите, рассказывайте. Через час начну вызывать в алфавитном порядке. Вопросы? — Гари помолчал, студенты тоже. — Тогда начинаем.              Снова сел за стол, достал распечатку со списком, зацепился за знакомую фамилию, но спрашивать ничего не стал. Студенты подходили, брали билеты, Гари записывал их номера и уговаривал себя, что ещё один взгляд на дверь ничем не поможет. И смотрел на неё, как по таймеру, каждую минуту.              Гари не ходил по аудитории и не следил за списыванием — студенты могли принести с собой лекции и смотреть в них, многое из нужного было там, так что большую часть времени он пытался читать «Грозовой перевал». Получалось из рук вон плохо: строчки перед глазами смазывались, слова не складывались в предложения, смысл знакомых наизусть абзацев уплывал. Он беспорядочно листал страницы, выхватывал отдельные куски текста, но не смог бы сказать, что там.              Хорошо, что студенты о таком не задумывались.              Хорошие у него студенты — первая девочка, Лиса, поднялась с исписанным листом уже через двадцать минут, отвлекая от ненужных мыслей. Села, заметно нервничая, протянула билет обратно.               — Не переживай, — Гари улыбнулся ей. — Я в тебе уверен.              — Спасибо! — слабый румянец окрасил щёки, но руки расслабились, перестав комкать кофту и бумагу.              — Начинай.              — Да, — она кивнула сама себе, расправила лист, — тема…              Заскрипела дверь. Гари обернулся — Кёниг входил боком, вжав голову в плечи и сгорбившись, в своём сером худи с накинутым капюшоном. Он коротко поднял глаза на преподавателя и снова посмотрел в пол.              — Извините, — сказал еле слышно. — Можно?              — Конечно, проходи, — Гари кивнул. — Бери билет, но у тебя осталось сорок минут.              Кёниг взял самый крайний, развернул, показав номер, и ушёл в дальний конец аудитории.              Гари, наконец, смог сосредоточится на словах Лисы — насладиться тем, как она формулировала мысли, с какой отдачей говорила даже не об особо близких ей вещах, тем, сколько времени и усилий она вложила в литературу. Ставить высшие баллы ей и другим студентам из этой группы было легко и приятно. Хорошее настроение подогревалось ещё и словами о том, что многие собирались потом брать углублённый курс, даже если он был не нужен им для диплома.              Получать такое подтверждение своему профессионализму было как бальзамом на душу.              Студенты тянулись один за другим, без перерывов, и к исходу часа в аудитории осталось три человека, включая самого Гари. Будь его воля, он бы сидел с ними весь день, но многие уезжали после экзамена и потому сильно торопились, демонстрируя чудеса лаконичности. Он не требовал от них развёрнутых ответов, иногда задавал вопросы, чтобы обосновать баллы; в основном просто слушал глубокие рассуждения.              Если бы каждая группа была такой…              Бессмысленные и пустые вздохи Гари оборвал, позволив себе только на миг представить целые поколения людей, понимающих свои чувства и способных говорить о них.              — Мистер Беннет, час окончен, и по алфавиту вы первый, — Гари повёл рукой в сторону стула, — пересаживайтесь, вещайте.              Майкл Беннет был человеком медленным: медленно начинал, медленно писал и медленно говорил. Он всегда был предпоследним или последним на всех экзаменах, но Гари его ценил — за медлительностью скрывались глубокие мысли и интересная цепочка рассуждений. Главное было дождаться, когда он дойдёт до собственных выводов, через заученные из учебника и лекций фразы.              — Вопрос номер тринадцать: реализм как творческий метод, — Майкл вдохнул и выдохнул. — Реализм в XIX веке не появился из ниоткуда, предпосылки возникли в XVIII, в частности, в просветительских романах Филдинга, Ричардсона и Дефо. Во многом мы обязаны появлению этого направления индустриальной революции. Романтические романы, глубокое исследование чувств и чувственных порывов уже не отражало реальность…               Это были потрясающие полчаса. Да, Гари не услышал для себя ничего нового — и не ждал этого, но сама подача и демонстрируемые способности обещали большие перспективы для молодого человека. Прощаться с ним было действительно грустно, Майкл переводился в другой университет.              — Кёниг? — позвал, как только закрылась дверь. Гари встал, сделал несколько шагов — его заключили в крепкие объятия, немного приподнимая.              — Я подготовился, — пробормотал в макушку преподавателя, — билет двадцать девять…              — Я знаю, — обнял в ответ, вжался лицом в шею. — Я скучал.              Кёниг ничего не ответил, обнял крепче, стиснул так, что затрещали рёбра, но потом посадил на стол и отпустил, попытался отойти, снова пряча лицо. Гари развёл ноги, чтобы ему было удобнее, притянул его обратно. Забрался пальцами под худи и прижался к коже над ремнём — просто наслаждался ощущениями и температурой. Кёниг был горячим и рельефным. Иногда совсем не так, как хотелось.               — Этого не было, — очертил свежий шрам, прижал к нему всю ладонь, но он всё равно был больше. Гари хотел бы стереть его или хотя бы спрятать на миг.              — Да, — Кёниг тронул рукой щёку, медленно очертил костяшками. Гари прижался к ним сильнее, тронул запястье губами.              — И этого, — на шее, почти незаметный под тканью, похожий на длинный ожог. Тронул кончиками пальцев, отчего-то боясь, что кожа от этого разойдётся.              — Нож и пуля, — Кёниг повёл плечом, словно сбрасывая прикосновение, но когда Гари отстранился, — вернул его руку на место.              — Это всё? — спросил шёпотом, поглаживая росчерк совсем рядом с пульсирующей веной.              — Всё, — Кёниг посмотрел в сторону и словно стал меньше.              — Посмотри на меня, пожалуйста, — Гари обхватил его лицо ладонями.              — Я только с операции, — Кёниг сгорбился сильнее, упёрся руками в стол, нависая, потом обхватил за талию и стёк на пол, пряча лицо в ткани на животе Гари. — Не стоит.              — Родной, — Гари стянул с него капюшон, погладил по затылку, нащупал ещё один шрам, окружённый коротко стриженными волосами. Провёл по нему пальцем, немного вдавливая.              — Не проси, — сказал глухо и сдавленно, вздрогнул всем телом, когда Гари наклонился и обнял его в ответ — криво, накрывая собой, но как уж получилось.              — Не буду, — а как же хотел! Если бы это помогло, то упал бы на колени, умолял бы остаться рядом с собой. Если бы помогло… Что угодно бы сделал, чтобы не отпускать. — Не буду.              Кёниг дышал медленно, размеренно, сильные плечи поднимались и опускались. Гари гладил его медленно и осторожно, боясь разбить, словно вазу, уже покрытую трещинами. Словно одно неловкое движение — и она разлетится фарфоровым крошевом, справиться с которым не поможет ничего, сколько золота ни лей.              Кусал губы и твердил себе, что никаких слов не хватит, что всё его мастерство и профессионализм здесь и сейчас — пустой звук. Не с этим человеком, не сейчас, не в этот миг умиротворения, ни тогда, когда ему доверчиво подставили шею, нежное и ласковое нутро, раскрылись, демонстрируя свою слабость. Что бы Гари ни сказал сейчас — оно ранит сильнее, чем любой нож и пуля.              Он не хочет ранить, он хочет огородить и сохранить, он хочет видеть Кёнига каждый день и каждый миг, хочет знать, что с ним всё в порядке. Хочет не знать, что это такое — сидеть и ждать, без связи и возможности спросить, ждать, не зная, увидит ли его ещё хоть раз. Ждать, гадая, позволят ли ему попрощаться.              — Пойдём домой, — бормочет, когда за окном начинает сгущаться темнота.              — Документы, — Кёниг думает недолго, — администрация. И домой.              — Хорошо.              Есть вещи, на которые Гари не может повлиять, но сейчас — сейчас он может обнимать своего человека.              И он будет делать это столько, сколько ему дано.