Склей мою душу

      Явившись после работы в хату поздней ночью, Ким так и не застал Чонгука дома. Тишина в квартире была гнетущей и депрессивной, заставляя сердце ныть еще мучительней. На дворе — первый час ночи, а парня… и следа нет. Такое с ним происходило впервые за все шесть лет. Обычный подростковый бунт был бы понятен, но эта тишина, это отсутствие — они отдавались в Тэхёне мощнейшей тоской. «Номер вне зоны действия сети». Голос девушки-автоответчика на том конце телефона Чона продолжал так отвечать уже добрый час. Каждый раз, когда Ким слышал эти механические слова, его пальцы на автомате сжимались в кулаки. — Где же ты сейчас, Чонгук? — шептал он в тишину пустой гостиной. Несмотря на события, произошедшие вчера, мужчина не злился. Более того, он готов был все забыть, все стереть из памяти, лишь бы подросток нашелся живым и невредимым. Обзвонив все морги и больницы с трясущимися руками и сухим горлом, Ким вышел из дома и отправился по улицам искать Чонгука. Это вряд ли было рационально, но данное решение кажется в разы лучше, чем безвольное сидение в четырех стенах и дальнейшее нервное помешательство. Улица встретила его прохладным, колючим ветром и мелким осенним дождиком, который больно сек кожу и затекал за воротник, заставляя вздрагивать. — Черт, надо было взять с собой жакет… — промелькнуло в голове, но мысли тут же переключились, когда тэхёнов взгляд, выхватывая из мрака темные силуэты, наткнулся на валявшуюся в грязных кустах у подъезда знакомую черную кепку с выцветшим логотипом какой-то группы. Ту самую, что он подарил Чону на прошлый день рождения. — Чонгук, это ты? — вскрикнул Ким, забывая о дожде и холоде. Сердце бешено заколотилось, смешав надежду и новый кульбит страха. Он буквально влетел в кусты, раскидывая мокрые ветки руками. И замер. А там… и правда оказался искомый парень. В компании какого-то рыжего переростка, по виду старше и куда более грубого и потрепанного жизнью, чем Чонгук. Рыжий яро, с животной жаждой, облизывал его пухлые губы, мощными ладонями грубо блуждая по заду сквозь тонкую ткань джинс. И самое страшное было даже не это. Самое страшное было в лице Чонгука. Он, по всей видимости, был не просто не против — он был увлечен. На его губах, тех самых, что вчера с такой оголтелой спесью сминали губы Кима, сейчас играла та самая улыбка. Улыбка, которую Тэхён ждал шесть долгих лет. Она была томной, распущенной, полной какого-то порочного блаженства. И она была направлена не на него. Она была подарена совершенно незнакомому человеку в грязных кустах, в то время как он, его опекун, человек, отдавший ему шесть лет жизни, стоял рядом, промокший и жалкий, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног, а мир рушится на глазах. — Э… чего тебе, мужик? — оторвавшись от губ Чона с влажным чмокающим звуком, быдловато поинтересовался рыжий парень с лицом-кирпичом. Его маленькие, заплывшие глазки сузились с нагловатой усмешкой. — Какие-то проблемы? Или просто подглядывать приперся? Ким не отвечал. Его мозг закоротило. Словно кто-то выдернул вилку из розетки, оставив внутри лишь треск статики. Он видел их — смазанные фигуры в полумраке, капли дождя, сверкающие в свете фонаря на коже Чонгука, — но не мог осознать. Это была картина из чужого, похабного сна. — О, Тэхён, что ты здесь делаешь? Заблудился? — нарочито сладким, язвительным тоном произнес Чон, разглядев в тени знакомые черты. Он даже не попытался оттолкнуть рыжего, его рука все так же лежала на его груди. И раз, и два, и три… Секунды тишины растягивались в вечность. Мужчина стоял, как пригвожденный, и чувствовал, как ледяная волна поднимается от самых пят к горлу, сковывая голосовые связки. Он пытался что-то сказать — отчитать, приказать, просто издать звук, но его рот был сухим и не слушался. — Ты чего, старик? Говорить разучился? — желчно, с наслаждением растягивая слова, продолжил подросток с улыбкой еще шире и злее. Он явно получал удовольствие от этой сцены, от беспомощности на лице опекуна. — Вчера вроде был очень многословен… Так и сыпал вопросами, как Калашников. А сегодня язык проглотил? Рыжий фыркнул, обнажив кривые желтые зубы, и его рука потянулась вниз, к пряжке ремня Чонгука, будто демонстративно продолжая прерванное действие. Этот жест, словно красная тряпка, наконец-то выдернул Тэхёна из ступора. — Ты идешь со мной… — голос Кима прозвучал низко, с хрипотой, в которой клокотала подавленная годами ярость. Его пальцы, обычно такие аккуратные и мягкие, с силой врезались в рукав рубашки Чона, сминая ткань. — Что… — на лице парня сначала мелькнуло неподдельное удивление, даже шок. Эта внезапная твердость была так непохожа на привычного мямлю-Тэхёна. Но через секунду удивление сменилось все тем же ядовитым оскалом. — Чо, характер проснулся у мямли? Думаешь, теперь ты крутой? Но Ким его игнорировал. Он не спорил, не уговаривал. Он просто тянул Чонгука за собой, как мешок с картошкой, с силой, о которой сам не подозревал. — Ээээ… мужик, какого хера ты забираешь у меня моего парня? — взбунтовался рыжий, подбегая к ним и вставая на пути разъяренного опекуна. Он выставил грудь вперед, пытаясь казаться грозным. — Съебался… — коротко, без эмоций, бросил ему Тэхён, даже не глядя. Все его внимание было на Чоне. — Чего? Иди нахер! — рыжий быдлан, недолго думая, кинул правый прямой в лицо Киму. Удар был грубым и медленным. Тэхён, годами отрабатывавший координацию в операционной и на вызовах, даже не думал. Его тело среагировало само. Он резко уклонился влево, пропуская кулак в сантиметре от своего виска. Инерция движения рыжего открыла слепую зону справа. И тот, используя весь вес своего тела, рванулся вперед, с коротким выдохом ударив помеху лбом прямо в переносицу. Раздался глухой, хрустящий звук, похожий на щелчок ломающейся хворостинки. Рыжий завыл не голосом, а каким-то животным визгом, схватившись за лицо, из которого уже хлестала темная струйка крови. Он отшатнулся, споткнулся о корни деревна и грузно рухнул в грязь. Ким, тяжело дыша, вытер тыльной стороной ладони лоб. Он все еще не отпускал рукав Чонгука, держа его при себе стальной хваткой, пока тот с невиданным удивлением глядел на тело рыжего на земле.       Дорога домой заняла не больше пяти минут, но показалась вечностью. Они неслись по темным, отсыревшим от дождя улицам. Асфальт под ногами был скользким от влаги, отражая размытые оранжевые круги фонарей. Тэхён, чей гнев уже выгорел, оставив после себя лишь головную боль и тяжесть в каждой мышце, больше не тащил Чона за собой — он просто шел, а тот брел следом, как тень, без прежнего вызова, но и без покорности. Их плечи иногда почти сталкивались в темноте, и оба отшатывались в этот момент, будто от удара током.       В квартиру они вошли, нарушив давящую тишину лишь скрипом открывающейся двери и глухим стуком каблуков о порог. Воздух в прихожей был спертым: пахло остывшей едой из вчерашних контейнеров. Ким, не включая свет, на ощупь нашел на комоде медную подставку для ключей. Звяканье металла о дерево в тишине прозвучало оглушительно громко. — Кто… кто тебе этот рыжий заморыш? — тихо спросил Ким, все еще стоя спиной к Чонгуку. Он смотрел в темное окно, в котором смутно отражалось его собственное изможденное лицо с темными кругами под глазами. — Он все, по-моему, тебе сказал, или уши уже у тебя не слышат от старости? — язвительно парировал подросток, с силой скидывая мокрые кеды и оставляя их валяться посреди прихожей. Бесы в нем по-прежнему препирались, искали новую болевую точку. Началось. — Парень, значит… — задумчиво почесывая щетину на подбородке, констатировал Ким. В его голосе не было укора — лишь какая-то обреченная констатация факта, от которой у Чона внутри все сжималось в комок ярости. Это принятие было хуже любой ругани. — Будешь меня пиздить за то, что я гей? — он резким движением развернулся к Тэхёну спиной, демонстративно прогнулся в пояснице, выставляя напоказ упругие ягодицы, обтянутые мокрыми от дождя джинсами, — Давай, накажи меня. За то, что я такой грязный и пошлый гей. Желательно ремнем. Я ведь этого заслуживаю, да? Мужчина лишь разглядывал с непониманием такую открытую позу. – Не буду, — просто отмахнулся он, бессильно опустив плечи. Он отвернулся и направился на кухню, где его руки сами нашли граненый стакан. Он налил воды из фильтра, струя с шумом ударилась о дно. — В конце концов, ты не выбирал, кто тебе будет нравиться. Раз нравятся мальчики, то так тому и быть. — Гыах! — Чон буквально взревел, впиваясь пальцами в собственные волосы так, что кожа на лбу натянулась. Он ринулся за ним на кухню с прерывистым дыханием наперевес. — Что ж ты такой из себя правильный, а? Как же меня выворачивает от такого твоего… твоего святого поведения! Почему ты никогда не показываешь своих искренних эмоций… злости там, ненависти, и все время мне потакаешь?! Он встал вплотную к Тэхёну, так что тот почувствовал исходящий от него запах дождя и дешевых сигарет. — Если я прямо сейчас попрошу меня трахнуть, то ты что, задерешь лапки и сделаешь то, что я прошу? Ты настолько тряпка? Тот оцепенел с наполовину наполненным стаканом в руке. Вода в нем колыхалась мелкими, прерывистыми волнами, выдавая дрожь, которую он так старательно скрывал. Ким медленно поднял на Чонгука взгляд, и впервые за шесть лет в его глазах читалось не всепрощение, не усталость, а что-то иное, куда более страшное — усталая, бездонная боль, похожая на пропасть. И в этой боли тонуло все — и гнев, и обида, и та самая «святость», которую так ненавидел парень перед ним. — И сейчас промолчишь? Ты неисправимый тупень… — фраза повисла в воздухе, но не успела она достичь своего апогея, как ее обрезал резкий, сухой звук, похожий на лопнувший полиэтиленовый пакет. Шлепок! Щеку Чона обожгла не боль — сначала это было стремительное, огненное онемение. Голова его непроизвольно дернулась в сторону от силы удара. В ушах зазвенела абсолютная тишина, наступившая после хлопка. Ким его ударил. Рука Тэхёна, та самая, что ставила капельницы и так осторожно гладила по голове лихорадящего ребенка шесть лет назад, все еще была замершей в воздухе. Ладонь краснела, будто стыдясь содеянного. На щеке парня проступал яркий, четкий отпечаток пальцев, как клеймо. Время перестало идти. Ким стоял, не дыша, с глазами, полными неподдельного ужаса от собственного поступка. Он смотрел на свою руку, будто видел ее впервые. Вся его выстроенная за годы стена терпения, тотальной заботы и святого долга рухнула в одно мгновение, обнажив голую, израненную нервность. Чонгук не кричал, не плакал. Он медленно, очень медленно повернул голову обратно. Его широко раскрытые глаза, в которых плескались обида, ярость и… странное, мгновенное удовлетворение, уставились на Тэхёна. Он поднес кончики пальцев к пылающей щеке, словно проверяя реальность случившегося. — Вот видишь, — прошептал он с победоносным благоговением, — А я-то уж думал, ты и правда святой.