Песня чувств

Большой зал школы «Эйтоку» был почти пуст — только в углу F4 в привычной манере обсуждали последние события. Соуджиро лениво перебирал чашку кофе, Акира пролистывал журнал, а Рюи сидел у окна, задумчиво глядя куда-то вдаль. Домёдзи, сидящий с ними, больше всего на свете хотел казаться спокойным, но его внимание неожиданно зацепило знакомое движение. Через стеклянную дверь в коридоре прошла Макино. На её плече снова висела та самая чёрная сумка. Цукаса моментально насторожился. Цукаса (мысленно): — Опять она… И куда это с этой дурацкой гитарой? Он проводил её взглядом, заметив, что она направилась к лестнице на крышу. Соуджиро (заметив, что друг замер): — Эй, Домёдзи, что с тобой? Влюбился в стену? Акира (насмешливо): — А может, снова засмотрелся на Макино? Цукаса резко вскочил, оттолкнув столик так, что чашка Соуджиро чуть не пролилась. Цукаса (грубо, но с явным волнением): — Заткнитесь оба! У меня… дела! Рюи (спокойно, с лёгкой улыбкой): — Хм… дела, говоришь. Ну-ну. Не дожидаясь дальнейших комментариев, Цукаса рванул к выходу. Он поднимался по лестнице почти бегом, но, дойдя до двери на крышу, замедлил шаги. Приоткрыл створку едва-едва, чтобы не шуметь. На крыше уже звучала музыка. Макино сидела на том же месте, что и в прошлый раз, с гитарой в руках. Её пальцы скользили по струнам мягко и уверенно, а голос разливался над крышей чистым серебром. Цукаса замер. Слова песни — о ком-то сильном и упрямом, грубом на словах, но с тёплым сердцем внутри. О том, кто умеет быть нелепым и смешным, но именно это делает его особенным. Макино (поёт, не зная, что её слушают): — …И пусть ты путаешь слова, И пусть смеются все вокруг, Но я нашла в тебе то, что искала… Ты — мой дом, мой самый важный друг. Цукаса широко раскрыл глаза. Он почти не понимал мелодии, но каждое слово прожигало его сердце. Он не сомневался — это про него. Цукаса (шепчет себе, ошарашенный): — Макино… Он хотел выйти, сказать ей хоть что-то, но ноги будто приросли к полу. Макино закрыла глаза, продолжая петь. Ветер трепал её волосы, и в этот миг она казалась самой красивой девушкой на свете. Не той шумной «бурей», что обычно спорила с ним, а другой — нежной, искренней, настоящей. Цукаса сжал кулаки, чтобы не выдать себя раньше времени. Цукаса (мысленно, с улыбкой): — Значит… это всё для меня… Только для меня. Он остался в тени дверного проёма, позволяя себе впервые слушать её целиком, зная, что эти слова — подарок, о котором он мечтал.