Песня чувств

Последние аккорды стихли, ветер унес звук в синее небо. Макино медленно опустила руки, пальцы ещё дрожали от игры. Она глубоко вздохнула, будто сбросила с плеч тяжесть, и шёпотом сказала самой себе: Макино (тихо): — Глупый Домёдзи… если бы ты только знал… Дверь на крышу предательски скрипнула. Макино вздрогнула и резко обернулась. В проёме стоял Цукаса. Он не пытался скрыться — смотрел на неё широко раскрытыми глазами, и по его лицу было ясно: он слышал всё. Макино (шокированно, краснея): — Д-Домёдзи?! Ты… ты опять?! Она вскочила, прижимая гитару к груди, будто щит. Макино (торопливо): — Ты… ты всё слышал?! Цукаса сделал шаг вперёд. Его обычно дерзкая походка была другой — медленной, будто он сам ещё не верил в происходящее. Цукаса (искренне, но грубовато, как умел): — Дура. Конечно слышал. И ты думаешь, я уйду и сделаю вид, будто ничего не было? Макино (зашептала, опустив глаза): — Это… это не для тебя было… Цукаса (резко): — Врёшь! Всё это — про меня. Я же не идиот. Ну… почти. Он остановился прямо перед ней. Макино упрямо отвела взгляд, но сердце колотилось так сильно, что, казалось, он слышал его. Цукаса (чуть тише, но серьёзно): — Макино… когда ты поёшь, у меня внутри всё переворачивается. И если ты думаешь, что я позволю тебе прятать такие слова… забудь. Он протянул руку и осторожно коснулся её плеча. Цукаса (почти шёпотом): — Я хочу слышать это всегда. Только для себя. Макино подняла глаза. Щёки её горели, пальцы крепко вцепились в гитару, но в её взгляде не было злости — только смущение и… нежность. Макино (шепчет): — Ты невыносимый… но если честно… я действительно пела для тебя. Цукаса замер, а потом, к удивлению даже самого себя, улыбнулся — широко, по-настоящему. Цукаса (с чувством): — Тогда слушай сюда, Макино. Я… я тоже не умею говорить красиво. Всё время путаю слова. Но знай… я всегда выберу тебя. Даже если весь мир будет против. Он сказал это так прямо, что у неё не осталось ни капли сомнений. Макино отвернулась, чтобы скрыть улыбку, и тихо пробормотала: Макино: — Дурак… Цукаса рассмеялся, и впервые на крыше вместо неловкой тишины воцарилось чувство — будто между ними больше нет ни преград, ни секретов.