Плен в алом бархате

Оглушительная тишина тронного зала сомкнулась над Даниэллой после того, как дверь поглотила Эдварда. Звук его отчаянных криков еще звенел в ее вампирском слухе, смешиваясь с мерным, леденящим душу тиканьем гигантских часов где-то в глубине замка. Теперь она осталась одна. Одна в логове самых древних и могущественных существ на земле, с которыми только что заключила сделку с дьяволом. Вернее, сделку за нее заключили.Аро, казалось, был в восторге. Он порхал по залу, как огромная летучая мышь, его хихиканье эхом отдавалось от каменных стен. —Брак! — воскликнул он, обращаясь к Маркусу, который все так же безучастно смотрел в пустоту. — Какая гениальная идея, брат! Это навсегда свяжет столь ценный дар с нами! И укротит твой необузданный нрав, дитя, — добавил он, многозначительно глядя на Даниэллу.Но Даниэлла его уже не слышала. Ее взгляд был прикован к Каю. Он стоял неподвижно, изучая ее с холодной, аналитической отстраненностью, словно рассматривал новоприобретенный, но пока не до конца понятый артефакт. В его глазах не было ни страсти, ни влечения. Была лишь уверенность хищника, положившего лапу на добычу. — Челси, — произнес Кай, не повышая голоса. Из тени отделилась женщина с лицом куклы и пронзительными глазами.Даниэлла знала о ее даре — способности манипулировать эмоциональными связями. Челси мягко улыбнулась, но Даниэлла почувствовала, как невидимая волна тепла попыталась пробиться сквозь ее ярость, пытаясь ослабить ее связь с семьей Каллен, заставить ее почувствовать себя частью Вольтури. Она стиснула зубы, возведя мысленный щит из всей своей ненависти и воли. Призрачное тепло отступило. Челси слегка нахмурилась, взглянув на Кая, который лишь едва заметно кивнул. Ее дар не сработал. Упрямство Даниэллы было сильнее. — Неплохая попытка, — ядовито бросила Даниэлла, глядя на Кая. — Надеялся, что я сразу же побегу в твои объятия, забыв о брате? Кай медленно приблизился.Он был так высок, что ей пришлось запрокинуть голову. —Мне нравится challenges, — произнес он на безупречном английском, и в его голосе прозвучала легкая насмешка. — Обуздание строптивого коня доставляет особое удовольствие. Алек, проводи мою невесту в ее покои. Она устала с дороги.К Даниэлле подошел молодой на вид вампир с бледным, абсолютно бесстрастным лицом. Алек. Тот, чей дар окутывал жертву тьмой, лишая ее чувств. Он молча указал рукой на массивную дверь в глубине зала. Даниэлла бросила последний уничтожающий взгляд на Кая, развернулась и пошла, высоко подняв голову. Она чувствовала его взгляд у себя в спине, тяжелый и пристальный, словно физическое прикосновение. Ее провели через лабиринт роскошных, но мрачных коридоров. Гобелены на стенах изображали сцены охоты и давно забытые битвы. Воздух был напоен запахом старого камня, воска и чего-то неуловимого — вечности и власти. Наконец, Алек остановился перед резной дубовой дверью. —Ваши апартаменты, синьорина, — произнес он монотонно и растворился в полумраке, словно призрак. Даниэлла вошла внутрь. Комната была огромной, больше всего особняка Калленов. Высокий потолок с фресками, огромное кровать с балдахином, камин, в котором уже пылал огонь. Окно с видом на ночной город было забрано массивной решеткой, узор которой, впрочем, был столь изыскан, что почти скрывал ее истинное назначение — тюремное. Почти.Она подошла к окну и сжала холодные прутья. Где-то там был Эдвард. Он уже, наверное, в самолете. Он будет жить. Белла, как выяснилось, была жива — это была лишь трагическая ошибка. Но ее, Даниэллы, жертва от этого не становилась менее реальной. Теперь ее жизнь была здесь. В золотой клетке.Дверь в комнату открылась без стука. На пороге стоял Кай. Он снял парадный плащ и остался в простом темном дублете, отчего его плечи казались еще шире. —Нравится? — спросил он, оглядывая комнату взглядом хозяина. —Обожаю решетки, — парировала Даниэлла, не оборачиваясь. — Напоминает мне дом. Она услышала, как он делает несколько шагов внутрь. —Ты злишься. Это понятно. Но гнев — плохой советчик. Особенно здесь. —У меня есть для тебя совет получше, — она наконец повернулась к нему, ее глаза метали молнии. — Отмени это безумие. Отправь меня к семье. Твой брат получил то, что хотел — мое рабство. Зачем тебе брак?Кай приблизился. Он не двигался угрожающе, но каждый его шаг заставлял ее инстинктивно напрягаться. —Рабство — понятие примитивное. Раб служит из страха. Я не хочу, чтобы ты служила мне из страха. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне добровольно. А брак… — он провел рукой по спинке кресла у камина, — это самый прочный союз. Он дает тебе статус. Привилегии. И обязанности. — Какие же обязанности у жены кровожадного владыки? — язвительно спросила она. — Украшать его трон? Или быть его личным палачом?Кай остановился прямо перед ней. Его близость была невыносимой. —Быть рядом. Принимать мои решения. Рожать моих детей. Стать частью меня. Твой дар — это лишь часть тебя, Даниэлла. Мне интересна ты вся. Твоя ярость, твой ум, твоя сила духа. Все это теперь мое. И я не намерен с этим расставаться. Он протянул руку, чтобы коснуться ее лица. Даниэлла отпрянула, как от раскаленного железа. —Не смей прикасаться ко мне.На его губах вновь появилась та же улыбка, что и в тронном зале. Улыбка собственника. —Это лишь вопрос времени. Ты привыкнешь. Ты научишься получать от этого удовольствие. — Он повернулся и направился к выходу. На пороге он остановился. — Завтра начнется твое обучение. Правилам Вольтури. Этикету. И тому, как быть моей женой. Отдохни. Тебе понадобятся силы. Дверь закрылась за ним. Даниэлла осталась одна в центре роскошной комнаты, дрожа от ярости и унижения. Он говорил с ней как с непослушным питомцем, которого нужно дрессировать. И самое страшное было то, что он был абсолютно уверен в своем успехе. Она подошла к камину и уставилась на пламя. Ее дар рвался наружу, требуя выпустить пар, испепелить что-нибудь. Но здесь не было ничего, что она могла бы уничтожить, не обрекая себя на верную смерть. Она была в ловушке. «Ты привыкнешь», — сказал он. Даниэлла сжала кулаки так,что под ее мраморной кожей проступили трещинки. —Никогда, — прошептала она в тишину комнаты. — Я никогда не привыкну. И я никогда не буду твоей.Но даже прошептав эти слова, она с ужасом осознала, что у нее действительно нет выбора. Единственное, что ей оставалось — это вести свою личную, тихую войну. Войну, которая, казалось, была проиграна еще до ее начала.