Плен в алом бархате

Пир бушевал, как огненная буря. Даниэлла сидела рядом с Каем, и каждая секунда была пыткой. Ее улыбка застыла маской на лице, рука с кольцом лежала на столе тяжелым чужеродным предметом. Кай демонстративно касался ее, его пальцы то сжимали ее запястье, то лежали на ее бедре, каждый раз заставляя ее внутренне содрогаться. Его тихие комментарии — «Смотри на меня с обожанием», «Твое место здесь, рядом с силой» — впивались в сознание, как отравленные иглы. Она держалась, сжимая зубы до хруста. Но когда один из старых, заносчивых вампиров из немецкого клана, подвыпивший от крови, наклонился к ней и с пренебрежительной усмешкой произнес: «Надеюсь, твой нрав не уступает твоей красоте, а то наш Кай любит вещи с характером», — что-то в ней щелкнуло. Характер? О, у нее был характер. Она повернулась к вампиру, и ее улыбка стала ослепительно-ядовитой. —Не беспокойтесь, — ее голос прозвучал мелодично, но с таким ледяным ядом, что у того отшатнулся. — Моего «нрава» хватит, чтобы ваш прах развеяли по ветру, если вы еще раз позволите себе подобный тон. Или вы хотите проверить это прямо сейчас? Она не моргнув глазом смотрела на него, и в воздухе запахло озоном. Вампир побледнел и, пробормотав извинения, поспешил ретироваться. Даниэлла почувствовала на себе тяжелый взгляд Кая. Она обернулась к нему, ожидая гнева. Но вместо этого она увидела в его глазах нечто иное. Глубокое, темное удовлетворение. Почти гордость. Он медленно поднял ее руку с кольцом к своим губам и прикоснулся к холодному металлу. —Вот она, моя настоящая невеста, — прошептал он так, чтобы слышала только она. — Наконец-то. Остаток пира она провела в огненном ореоле собственной ярости. Она больше не притворялась. Ее взгляд был острым, ответы — колкими. Она была стервой, которой ее знали, и ее дар витал вокруг нее почти осязаемой угрозой. И Кай… Кай наслаждался этим зрелищем.Когда он повел ее в свои покои, в его движениях была не просто власть, а хищное предвкушение. Дверь закрылась, и он прижал ее к ней лицом, его тело прижалось к ее сзади, его губы коснулись ее обнаженного плеча. —Покажи мне, — прошептал он ей в ухо, его голос был низким и густым от желания. — Покажи мне ту ярость, что была в твоих глазах. Не прячь ее. Она рванулась, пытаясь вырваться, но его руки сжали ее запястья, прижав к двери. —Нет! — вырвалось у нее, и это был не крик страха, а рык ярости. —Да! — парировал он, и его зубы сжали ее шею не больно, но властно. — Это то, что я хочу! Твою борьбу! Твой огонь! Он повернул ее к себе, и его поцелуй был не ритуальным, а диким, жадным. Это была не ласка, а вызов. И на этот раз она приняла его. Ее губы ответили ему с той же силой. Она кусала его, царапала ногтями его шею, впиваясь в него с ненавистью, которая сгорала в пламени внезапно пробудившейся страсти. Это была не покорность, а битва равных. Он сорвал с нее платье, и ткань разорвалась с удовлетворительным звуком. Его руки скользили по ее телу, не лаская, а покоряя, а ее руки исследовали мощные мускулы его спины, впиваясь в них, оставляя красные полосы. Они не шли к кровати, они рухнули на нее, сплетенные воедино. Его толчки были не просто глубокими, они были утверждающими. Каждое движение было заявлением: «Ты моя». А ее ответные движения были вызовом: «Попробуй взять». Они не говорили слов. Звуки, которые они издавали, были стонами, рыками, прерывистыми вздохами борьбы и наслаждения. Он смотрел ей в глаза, и она не отводила взгляд. Она видела в его темных зрачках отражение своего собственного пламени, своей неугасимой ярости, которая теперь, наконец, вырвалась наружу и слилась с его собственной дикой энергией. В этом не было любви. Была темная, первобытная гармония двух сильных личностей, столкнувшихся в яростном танце обладания и сопротивления. Когда оргазм накрыл ее, это был не сладкий пик, а оглушительный взрыв. Она кричала, и в ее крике было освобождение от всех недель подавления. Он извергся в нее с низким, победным рыком, прижимая ее к себе так сильно, что кости затрещали. Они лежали в тишине, их тела покрытые испариной, дыхание выравнивалось. Его рука все так же лежала на ее бедре, но теперь это было не столько обладанием, сколько констатацией факта. Факта новой, взрывоопасной реальности.Он поднялся на локоть, глядя на нее. Его губы были распухшими от ее укусов. —Вот видишь, — прошептал он хрипло. — Так гораздо лучше. Так и должно быть между нами. Даниэлла молчала, глядя в потолок. Она проиграла эту ночь. Она показала ему ту часть себя, которую хотела скрыть. Но в своем поражении она обрела нечто странное. Ощущение, что она не сломана. Что ее сила, ее ярость — все еще при ней. И Кай не хочет их уничтожить. Он хочет ими обладать. А это, как ни парадоксально, оставляло ей пространство для маневра. Опасное, порочное пространство, где ненависть и страсть стали двумя сторонами одной медали.

***

Свет раннего утра, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, был серым и безразличным. Даниэлла проснулась от осознания чужого веса на матрасе, чужого дыхания у себя в затылке. Его рука лежала на ее талии, тяжелая и бесцеремонная, как будто так и было всегда.Она лежала неподвижно, стараясь дышать ровно, притворяясь спящей. Но Кай, казалось, чувствовал сам ритм ее мыслей. —Я знаю, что ты не спишь, — его голос, хриплый после ночи, прозвучал прямо у ее уха.Он не стал ждать ответа. Его рука скользнула с ее талии вверх, к плечу, а затем его пальцы обхватили ее подбородок, мягко, но неумолимо поворачивая ее лицо к себе. Его глаза в утреннем свете казались не красными, а темно-алыми, как остывший костер. В них не было ни капли той страсти, что пылала ночью. Только холодная, утренняя ясность. — Эта ночь, — начал он, его большой палец провел по ее нижней губе, вспоминая ее укусы, — была началом. Всего лишь началом.Он наклонился ближе, и его губы коснулись ее лба в ледяном, почти что ритуальном поцелуе. Это был не знак нежности, а печать. —Свадьба будет скоро. Через месяц. Я не вижу смысла тянуть. Даниэлла попыталась отвести взгляд, но его пальцы на подбородке не позволили. —Ты будешь жить здесь. В этих покоях. Окончательно. Твои вещи перенесут сегодня же. В его словах не было места обсуждению. Это был приговор, оглашенный спокойным, ровным тоном, от которого кровь стыла в жилах вернее, чем от крика. —Твоя прежняя жизнь закончена, Даниэлла. Пора перестать цепляться за ее призрак. Он отпустил ее, поднялся с кровати. Его тело, сильное и безупречное в сером свете утра, казалось, заполняло собой всю комнату. Он не испытывал ни капли стыда или неловкости. Он был у себя дома. А она — новоприобретенная мебель. — Сегодня начнутся приготовления. Хайди займется твоим свадебным нарядом. Ты будешь со всем соглашаться, — он сказал это, глядя в окно, спиной к ней, как будто отдавая распоряжение слуге. Даниэлла сжала простыни в кулаках. Ярость, что пылала в ней ночью, сменилась леденящим душу осознанием. Игра была окончена. Период помолвки, этот короткий промежуток, когда у нее еще оставалась хоть какая-то видимость личного пространства, подходил к концу. — Месяц, — наконец выдохнула она, и ее голос прозвучал чужим. —Месяц, — подтвердил он, обернулся. Его взгляд скользнул по ее фигуре, сокрытой под одеялом, с тем же оценивающим выражением, что и вчера, когда он смотрел на кольцо. — Церемония будет еще пышнее. И еще окончательнее. Привыкай. Он вышел в соседнюю комнату, оставив дверь открытой. Даниэлла лежала, глядя в потолок, и слушала, как он двигается. Каждый звук напоминал ей: это — ее жизнь теперь. Навсегда. Его шаги. Его дыхание. Его воля. Она подняла руку и посмотрела на кольцо. В холодном утреннем свете рубин горел тускло, как запекшаяся кровь. Оно было не просто украшением. Оно было предвестником другого кольца. Обручального. Которое намертво скрепит ее с ним перед лицом их вечности.Она сжала кулак так сильно, что золото впилось в ее палец. Месяц. Всего месяц до того, как ее свобода будет официально похоронена. И она дала себе клятву. Если уж ей суждено гореть в этом аду, то она будет гореть так ярко, чтобы ослепить и его. Даже если это будет последнее, что она сделает.