Плен в алом бархате

Слова Кая оказались не пустой угрозой. В тот же день жизнь Даниэллы превратилась в бесконечный марафон приготовлений. Ее личные покои опустели — все ее скудные пожитки, привезенные из Форкса, перенесли в просторные, но бездушные апартаменты Кая. Они стояли в углу, сложенные в пару коробок, жалким напоминанием о прошлом, которое ей велели забыть. Хайди появилась с целым парадом портных и закройщиков. Они осыпали Даниэллу тканями — тяжелым атласом, кружевами, сотканными из лунного света, шелками, которые стоили целые состояния. Хайди, сияя, разглагольствовала о фасонах и выкройках, но Даниэлла молча сидела на стуле, как манекен, позволяя им делать с ней что угодно. Она смотрела в свое отражение в огромном зеркале — бледную женщину с пустыми глазами, которую наряжали для ее же собственных похорон. «Ты должна выглядеть как будущая королева, дорогая!» — щебетала Хайди, прикладывая к ее плечу отрез бархата цвета крови. «Я не хочу быть королевой»,— мысленно отвечала Даниэлла, но вслух не произносила ни слова. Джейн появлялась реже, но ее визиты были более содержательными. Она молча наблюдала, как Даниэлла примеряет очередной головной убор, и ее кукольное личико оставалось бесстрастным. Однажды, когда портные удалились, она подошла ближе. —Он ускоряет события, — тихо сказала Джейн. — Боится, что ты найдешь способ сбежать. Или что твоя семья совершит что-то глупое. Даниэлла встрепенулась. —Моя семья? Что с ними? —Пока ничего. Карлайл слишком умен, чтобы идти на открытый конфликт. Но Кай не оставляет ничего на волю случая. Свадьба — это гарантия. Печать, которую уже не сорвать. Каждый вечер Кай требовал ее присутствия за ужином. Теперь это были не просто молчаливые трапезы. Он говорил с ней, рассказывал о делах клана, о своих планах. Он говорил, а она должна была слушать. Это была часть его плана — сделать ее соучастницей, погрузить в мир Вольтури с головой. — Через месяц я планирую визит в Шотландию, — говорил он, отпивая из бокала. — Ты поедешь со мной. Там тебя должны увидеть как мою жену. Твоя сила придаст нам веса в переговорах. Она смотрела на него, и внутри все сжималось. Он не просто делал из нее супругу. Он делал из себя инструмент своей политики. Ее дар, ее присутствие должны были деморализовать его врагов и укрепить союзников. По ночам он приходил к ней. Их интимная жизнь стала такой же частью ритуала, как и все остальное. Иногда он был грубым и требовательным, вызывая в ней ответную ярость, которая выливалась в страстные, почти жестокие объятия. Иногда он был медлительным, методичным, словно продолжая процесс завоевания каждого дюйма ее тела и души. Она уже не сопротивлялась открыто. Но и не отдавалась полностью. Она существовала где-то посередине, в подвешенном состоянии между ненавистью и вынужденным принятием. Однажды ночью, лежа рядом с ним без сна, она спросила: —Что будет, если я откажусь надеть свадебное платье? Если я откажусь произносить клятвы? Он повернулся на бок, подперев голову рукой. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора. —Тогда я прикажу Алекту лишить тебя чувств, и гвардия внесет тебя в зал на носилках. Ты будешь сидеть рядом со мной с остекленевшим взглядом, а я буду произносить клятвы за нас обоих. — Он сказал это абсолютно спокойно. — Или, как вариант, я прикажу Челси сделать так, что ты сама, с радостной улыбкой, сделаешь все, что нужно. Выбор, по большому счету, только в декорациях. Результат будет один. В его словах не было злости. Была лишь холодная, неумолимая правда. У нее не было выбора. Не было власти. Ее сила была бесполезна, потому что он держал над ней дамоклов меч в виде безопасности ее семьи.Она отвернулась, глядя в окно на темное небо Вольтерры. —Я поняла. Он положил руку ей на бедро, его прикосновение было тяжелым и властным. —Не трать силы на бессмысленное сопротивление, Даниэлла. Прими это. В конце концов, вечность — это очень долго. Даже ад можно сделать терпимым, если найти в нем свои удовольствия. Он говорил о себе. О своей власти. О их ночах. Он предлагал ей сделку — отказаться от борьбы в обмен на некое подобие комфорта в неволе. Даниэлла закрыла глаза. До свадьбы оставалось три недели. Три недели до конца. И она знала, что должна найти способ сохранить себя. Не для него. Не для спасения. А просто для того, чтобы однажды, через сто или тысячу лет, посмотреть в зеркало и увидеть в отражении не тень Кая Вольтури, а хоть крупицу самой себя. Это была самая отчаянная битва в ее жизни. Битва за свою душу против вечности.