Плен в алом бархате

День свадьбы наступил с неумолимостью приговора. Солнечный свет, казалось, насмехался над Даниэллой, пока служанки облачали ее в свадебный наряд. Платье цвета грозовой стали было великолепно и ужасающе. Серебряная вышивка в виде шотландского чертополоха колола пальцы мастериц, словно предупреждая о характере невесты. Каждый стежок, каждая складка ткани ощущались как еще одно звено в цепи. Тронный зал был переполнен. Казалось, все вампирское общество съехалось в Вольтерру, чтобы стать свидетелями этого исторического союза. Воздух гудел от сдержанных разговоров и любопытных взглядов. Когда Даниэлла появилась в дверях, зал замер. Она шла к алтарю одна, с высоко поднятой головой, ее лицо — бесстрастной маской, скрывающей бурю внутри. Она чувствовала на себе тяжелый, собственнический взгляд Кая, ожидавшего ее у тронов. Церемония была древней, почти забытой. Аро, исполнявший роль жреца, произносил слова на языке, старшем чем латынь. Они были полны образов владения, верности и силы. Когда настал момент для клятв, Кай произнес свои громко и четко, его голос не дрогнул ни разу. — Я, Кай Вольтури, беру тебя, Даниэлла Каллен, в вечные супруги. Твоя кровь — моя кровь. Твоя сила — моя сила. Твоя судьба — моя судьба. Никто не разорвет этих уз. Настала ее очередь. Глаза зала приковались к ней. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как кольцо на ее пальце жжет кожу. Она встретила взгляд Кая. В его темных глазах не было ожидания — лишь уверенность. Он знал, что у нее нет выбора. — Я, Даниэлла Каллен... — ее голос прозвучал тихо, но ясно, — ...беру тебя, Кай Вольтури, в вечные супруги. Она не сказала больше ни слова из традиционной клятвы. Вместо этого она добавила свое, едва слышное: —И да помогут мне боги вынести это. Тишина в зале стала гробовой. Аро замер с открытым ртом. Но Кай... Кай улыбнулся. Коротко, беззвучно. Ее дерзость, ее последняя попытка сохранить лицо, казалось, доставила ему удовольствие. — Объявляю вас мужем и женой перед лицом вечности! — провозгласил Аро, поспешно завершая церемонию. Кай взял обручальное кольцо — более простое, массивное золотое, — и надел его поверх помолвочного на ее палец. Затем он наклонился и поцеловал ее. Его поцелуй был холодным, властным и окончательным. Печатью на договоре, который она была вынуждена подписать. Пир был кошмаром. Даниэлла сидела рядом с ним, ее новая роль жены Вольтури давила на плечи тяжелее свинцового плаща. Теперь они были официально связаны. Навеки. Последний гость покинул зал, последний звук музыки затих. Гробовая тишина свадебного пира сменилась еще более оглушающей тишиной их покоев. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Даниэлла стояла, не двигаясь, все еще в своем великолепном платье цвета грозовой стали, чувствуя, как каждое серебряное зерно вышивки впивается в кожу, словно тысячи иголок, напоминая о ее заточении. Кай снял с себя парадную мантию, и тяжелая ткань бесшумно легла на пол. Он подошел к ней, его темные глаза в полумраке горели холодным, хищным огнем. От него исходила аура абсолютной власти и неоспоримого права. — Наконец-то одни, — его голос был низким и густым, словно мед, но с примесью яда. — Моя жена. Он приблизился, и его пальцы коснулись застежки ее платья. Даниэлла инстинктивно отпрянула, ее «сердце» ушло в пятки. — Кай... не сегодня. Я... я не могу, — ее голос прозвучал слабо и потерянно, почти моляще. Его рука замерла. В его глазах вспыхнула опасная искра, но голос остался нарочито спокойным. — «Не могу»? — он мягко, но неумолимо повернул ее к себе спиной, чтобы добраться до шнуровки. — Милая, сегодня — не тот день, когда ты можешь что-то запрещать. Сегодня — день, когда ты исполняешь свои супружеские обязанности. Его пальцы развязывали сложные узлы на ее спине с пугающей ловкостью. Каждое его прикосновение сквозь ткань заставляло ее содрогаться. Она чувствовала, как платье ослабевает, и с этим ослабевала ее воля. — Пожалуйста, — выдохнула она, уже почти плача от унижения и бессилия. — Просто дай мне одну ночь. Одну... — Ни одной, — отрезал он, и платье наконец соскользнуло с ее плеч, упав тяжелым бархатным облаком к ее ногам. Она осталась стоять в одной тонкой шелковой сорочке, дрожа от холода и страха. Он медленно обошел ее, его взгляд пожирал ее почти обнаженное тело, заставляя кожу гореть от стыда. — Ты моя жена, Даниэлла, — прошептал он, его пальцы впились в ее плечи, заставляя ее вздрогнуть. — Твое тело принадлежит мне. И я возьму то, что мое, когда пожелаю. Он наклонился, и его губы обжигающе-холодным поцелуем прикоснулись к ее обнаженному плечу. Она зажмурилась, пытаясь отстраниться, но его хватка была стальной. — Не борись с этим, — его голос прозвучал прямо у ее уха, горячий шепот против ледяной кожи. — Ты только сделаешь больнее себе. Он поднял ее на руки — легко, словно перышко, — и отнес к их общей, отныне и навеки, кровати. Его тело прижало ее к матрасу, вес его был невыносимым, но не столько физически, сколько морально. Он не спеша стаскивал с нее сорочку, и она лежала, не сопротивляясь, сжавшись в комок, ее глаза были полы слез, которые она отказывалась пролить. Когда она осталась полностью обнаженной под его взглядом, он позволил себе медленно, с наслаждением, осмотреть ее. Его руки скользнули по ее бедрам, груди, животу, и каждое прикосновение было похоже на прикосновение палача, готовящего орудие пытки. — Расслабься, — он прошептал, но это не было утешением. Это был приказ. Он вошел в нее резко, без предупреждения, без ласк. Боль от внезапного вторжения заставила ее вскрикнуть. Он был холодным и твердым внутри нее, и каждое его движение было медленным, глубоким и безжалостным. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к ее груди, к ее лицу, ловя каждую гримасу боли и унижения. — Ты моя, — повторял он хрипло, ритмично входя в нее. — Вся. Полностью. И навсегда. Она лежала неподвижно, стиснув зубы, пытаясь отключиться, уйти в себя. Но его тело было слишком реальным, его движения слишком настойчивыми. Предательски, сквозь боль и отвращение, она чувствовала, как ее собственное тело начинает реагировать на монотонный, властный ритм. Волна тепла, грязного и нежеланного, начала разливаться по ее жилам. Она пыталась бороться с этим, но ее плость предавала ее. Он почувствовал это. Его губы растянулись в жестокой улыбке. — Вот видишь, — прохрипел он. — Даже твое тело признает своего хозяина. Его движения стали быстрее, жестче. Он нашел ее чувствительную точку, и она не смогла сдержать стон. Он довел ее до оргазма с безжалостной эффективностью, и она, ненавидя себя больше, чем когда-либо, кончила с разрывающим душу криком, ее тело извергалось волнами вынужденного наслаждения. Сразу после этого, с низким, победным рыком, он излился в нее, его тело на мгновение застыло в спазме, прежде чем он тяжело рухнул на нее. Они лежали в тишине. Он все еще был внутри нее. Его дыхание выравнивалось. Ее тело дрожало от пережитого насилия и предательской разрядки. Через несколько минут он вышел из нее и перевернулся на спину. Он не смотрел на нее. — Спи, — сказал он просто, как будто ничего не произошло. Как будто он только что совершил обыденный акт, а не надругался над ее волей. Даниэлла лежала на боку, отвернувшись от него, и если бы вампиры умели плакать, то она бы уже рыдала бы в подушку, чувствуя, как его семя вытекает из нее, оскверняя ее. Это была не брачная ночь. Это было посвящение в рабство. И она поняла, что отныне ее жизнь будет состоять из таких ночей. Ночей, когда ее тело будет принадлежать ему, даже если ее душа будет вечно кричать от протеста.