Плен в алом бархате

Прошлое медленно отступало, как отлив, оставляя после себя новую, сложную реальность. Даниэлла все чаще ловила себя на мысли, что ее существование в Вольтерре обретает странную... привычность. Даже комфорт. И самым тревожным было осознание, что источником этого комфорта все чаще оказывался сам Кай. Однажды вечером на официальном приеме, посвященном визиту делегации из Франции, один из молодых аристократов, граф де Валентин, позволил себе быть излишне внимательным к Даниэлле. Он восхищался ее красотой, говорил комплименты ее уму, его взгляд задерживался на ней дольше, чем того требовала вежливость. Даниэлла отвечала с холодной вежливостью, но внутри ее что-то екало. Она чувствовала тяжелый, сконцентрированный взгляд Кая через весь зал. Он не подходил, не вмешивался. Он просто наблюдал, и его молчание было красноречивее любого выпада. И вместо раздражения его ревностью, к своему удивлению, она почувствовала... удовлетворение. Острую, запретную волну удовольствия от того, что его внимание, вся его хищная сущность, была направлена на нее. От того, что он считал ее своей настолько, что даже взгляд другого мужчины вызывал в нем такую реакцию. Позже, когда они вернулись в свои покои, он не сказал ни слова. Он просто подошел к ней, его движения были медленными и полными скрытой угрозы. Он взял ее лицо в руки, его большие пальцы провели по ее скулам. — Он смотрел на тебя, как на добычу, — прошептал Кай, его голос был низким и вибрирующим. — Ты это чувствовала? — Я чувствовала, как ты смотришь на него, — ответила она, и ее собственный голос звучал глубже обычного. — Как будто готов был разорвать его на части. — Я бы разорвал, — без тени сомнения признался он. — За одно только то, что он посмел подумать, что может к тебе прикоснуться. Его слова должны были пугать. Но они не пугали. Они согревали изнутри странным, темным огнем. Его собственническая натура, которая когда-то казалась ей тюрьмой, теперь ощущалась как... доказательство ее ценности. Для него, самого могущественного существа, которого она знала, она была настолько важна, что любое посягательство вызывало в нем ярость. Он не спросил, понравилось ли ей внимание графа. Он даже не думал об этом. Его вселенная вращалась вокруг его прав на нее. И в этот момент ее вселенная тоже начала вращаться вокруг этого. Когда он поцеловал ее, в его ласке не было вопросов. Была уверенность. Уверенность в своем праве, в ее принадлежности. И она ответила ему с такой же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая его ближе. В этом не было подчинения. Это было соучастие. Признание его прав и своих собственных желаний. Позже, лежа в постели, он провел рукой по ее плечу, по тому месту, где когда-то оставил следы своих зубов. —Ты вся дрожишь, — заметил он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Это от ярости, — солгала она, отворачиваясь. Он мягко, но настойчиво повернул ее лицо к себе. —Не лги мне. Я знаю твое тело лучше, чем ты сама. Это не ярость. — Его глаза сверкали в темноте. — Тебе нравится это. Нравится, когда я бываю таким. Нравится, что ты принадлежишь мне настолько, что любая попытка посягательства сводит меня с ума. Она хотела отрицать. Хотела сохранить остатки своей гордости. Но не могла. Потому что он был прав. И в глубине души она знала, что это было самым большим ее поражением и самой сладкой ее победой. С этого вечера что-то изменилось. Она начала не просто принимать его собственническую натуру — она начала провоцировать ее. Легкий намек на улыбку в сторону другого вампира. Случайно оброненное замечание о чьей-то привлекательности. И она с наслаждением наблюдала, как по нему пробегает темная волна ревности, как его глаза темнеют, а его внимание фокусируется на ней с такой силой, что захватывало дух. Она все еще была могущественной фигурой при дворе. Все еще холодной и расчетливой Даниэллой Вольтури. Но теперь у нее было тайное, порочное удовольствие — осознание того, что самый опасный хищник в мире был ее. Полностью. Безраздельно. И что его дикая, собственническая любовь была наркотиком, от которого у нее кружилась голова. И самое страшное было то, что она уже не могла представить себе жизни без этого. Без его ревности. Без его власти. Без него. Золотая клетка все еще была клеткой. Но теперь она сама захотела запереть дверь изнутри.