Плен в алом бархате

Напряжение в Вольтерре достигло точки кипения. Аро почти не скрывал своего нетерпения, его взгляд, полный нездорового любопытства, постоянно скользил по Даниэлле, словно он пытался прочесть в ней связь с тем «чудом», что происходило за океаном. Кай, в ответ, стал еще более мрачным и неприступным. Его приказы отдавались сквозь зубы, а присутствие Даниэллы на любом мероприятии теперь было обязательным и демонстративным. Он водил ее по залам, его рука на ее спине была как железная скоба, а его низкие, предназначенные только для нее комментарии, были полны скрытых угроз и предупреждений. «Смотри и улыбайся. Они все ждут, что ты дрогнешь», — шептал он ей на ухо, пока они принимали делегацию из Египта. «Аро только что снова посмотрел на тебя. Он считает тебя ключом», — бросал он через стол во время ужина. Даниэлла держалась. Ее улыбка была холодной и отполированной, как лезвие. Ее ответы — точными и язвительными. Она играла свою роль безупречно: ледяная, могущественная жена Кая Вольтури, чьи интересы не простирались дальше стен замка. Но внутри все кипело. Каждая новость, каждый намек на ухудшение состояния Беллы, доносившийся через шпионскую сеть Вольтури, отзывался в ней острой болью. Напряжение последних дней витало в их покоях густым, удушающим смогом. Кай вошел, хлопнув дверью так, что содрогнулись стены. Его глаза, черные и пустые, пылали холодным огнем. Он срывал с себя одежду, не глядя на нее, но все его существо было направлено на нее, как стрела. — Разденься, — его голос был низким рыком, не терпящим возражений. Даниэлла, стоявшая у камина, медленно повернулась. Она видела бурю в его взгляде и знала, что это не просто желание. Это была ярость. Ярость на ситуацию, на Аро, на ее молчаливое сопротивление. И она была его единственной мишенью. — Я не в настроении, Кай, — ее голос прозвучал ровно, но внутри все сжалось в комок. Он пересек комнату за два шага. Его рука впилась в ее волосы, резко откинув ее голову назад. Боль пронзила кожу головы. — Я не спрашивал о твоем настроении, — он прошипел ей в лицо, его дыхание пахло вином и гневом. — Ты моя жена. Твое тело принадлежит мне, когда и как я пожелаю. Его другая рука рванула ворот ее платья. Дорогая ткань разорвалась с глухим звуком. Он не целовал ее. Его губы обрушились на ее шею, ее плечо, оставляя на коже синяки и следы зубов. Это не была ласка. Это было наказание. Напоминание. Он прижал ее к стене, его тело — твердая, неумолимая скала — вдавило ее в холодный камень. Его руки грубо облапали ее, сжимая мягкую плоть бедер и груди так, что она вскрикнула от боли. — Молчи, — приказал он, его пальцы впились в ее запястья, прижимая их к стене над головой. Он не стал раздевать ее полностью. Он просто разорвал ее нижнее белье и освободил себя. Его член, твердый и холодный, давил на ее влагалище. Он не стал готовить ее, не было ни поцелуев, ни ласк. Только ярость. Он вошел в нее одним резким, болезненным толчком, заставив ее задохнуться от крика, который застрял в горле. Он двигался грубо, почти жестоко, каждый толчок вгонял ее в стену. Его дыхание было хриплым у ее уха, его слова — грязными и полными злобы. — Они думают, что могут бросить мне вызов? — он рычал, впиваясь зубами в ее плечо. — Твоя бывшая семья? Рожая это чудовище? — Перестань... — попыталась она выговорить, но он заглушил ее слова следующим яростным движением. — Ты думаешь, я не вижу? — он вынул себя и резко развернул ее, пригнув к той же стене. — Ты думаешь о них. Сейчас. Прямо сейчас, пока я трахаю тебя. Он вошел в нее сзади, еще глубже, еще безжалостнее. Его рука снова впилась в ее волосы. — Смотри, — он прошипел, заставляя ее поднять голову к зеркалу напротив. — Смотри, кто берет тебя сейчас. Смотри, кому ты принадлежишь! Она видела их отражение — его искаженное яростью лицо, ее собственное, бледное от боли и унижения. Видела, как ее тело подчиняется его яростным толчкам. И самое ужасное — ее тело, предательски, начинало отвечать. Волна жгучего, запретного удовольствия поднималась из глубины, смешиваясь с болью и ненавистью. Он чувствовал это. Его движения стали еще более резкими, целенаправленными, выжимающими из нее стоны, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Кончай, — приказал он, его голос был хриплым от напряжения. — Кончай для меня. Покажи им всем, кому ты принадлежишь. Она не выдержала. Оргазм накатил на нее, волной боли и стыдного, огненного наслаждения, вырывая из ее горла сдавленный крик. Ее тело затряслось, внутренние мышцы судорожно сжали его. С низким, победным рыком он излился в нее, его тело на мгновение застыло, прежде чем он тяжело рухнул на нее, прижимая к стене. Они стояли так, тяжело дыша. Он все еще был внутри нее. В зеркале она увидела его удовлетворенную ухмылку. — Никогда не забывай, Даниэлла, — прошептал он ей на ухо, его губы коснулись ее мокрой от пота кожи. — Никогда. Она не смотрела на него, прижимая к груди разорванное платье, чувствуя, как по ее внутренней стороне бедер стекает его семя-метка его гнева и его права. Тело горело от боли и стыдных отголосков удовольствия. Воздух в комнате был густым и тяжелым, пахнущим сексом, яростью и ее унижением. Кай стоял спиной к ней, его плечи были напряжены, дыхание все еще неровным. Он не выглядел удовлетворенным. Он выглядел... опустошенным. Как будто то ярость, что вырвалась из него, оставила после себя лишь пустоту. Даниэлла медленно поднялась на ноги. Ноги дрожали, но воля была тверже стали. Она видела его спину — могучую, но в этот момент уязвимую. И что-то новое, странное и тревожное, шевельнулось в глубине ее души. Не ненависть. Не страх. Нечто более сложное. Почти... жалость. И понимание. Он был заложником своей собственной власти, своей ярости, так же, как и она. Она не подошла к нему. Она прошла мимо, направляясь в ванную. Она слышала, как он замер, прислушиваясь к ее шагам. Под ледяными струями душа она смывала с себя следы его гнева, но не могла смыть осознание этой новой, зарождающейся связи. Он был ее тюремщиком, но он же был и ее единственным союзником в этой аду. Она вернулась в спальню, обернутая в шелковый халат. Он все еще стоял на том же месте, его силуэт вырисовывался в полумраке. Она подошла к нему и, не говоря ни слова, взяла его за руку. Он не сопротивлялся, позволив отвести себя к кровати. — Ложись, — тихо сказала она. Он лег, уставившись в потолок, его лицо было маской усталости и отстраненности. Даниэлла погасила свет, оставив гореть лишь одну свечу. Она стояла у кровати, глядя на него, на этого могущественного, сломленного хищника. И ее решение созрело. Она развязала пояс халата и сбросила его. Ее обнаженная кожа мерцала в тусклом свете. Она опустилась на колени у кровати. Кай повернул голову, его темные глаза, полные вопроса и настороженности, уставились на нее. Она не сказала ничего. Ее пальцы медленно расстегнули его брюки. Он замер, его дыхание прервалось. Когда она освободила его член, все еще полувозбужденный, он издал низкий, хриплый звук. Она смотрела ему в глаза, пока ее губы не сомкнулись на нем. Она делала это не как рабыня, исполняющая долг. И не как мстительница. Она делала это как... утешительница. Как партнерша, понимающая его темную, бурную натуру и принимающая ее. Ее движения были медленными, уверенными, нежными, но полными скрытой силы. Она чувствовала, как его тело постепенно расслабляется, как напряжение покидает его. Его рука поднялась и легла на ее голову, не толкая и не направляя, просто касаясь, как будто проверяя реальность происходящего. Его тихие стоны были не стонами животной страсти, а звуками глубокого, почти болезненного облегчения. Когда он кончил, сдавленно выкрикнув ее имя, она не отпрянула. Она приняла его, как принимала его ярость, и осталась на месте, пока последние спазмы не отпустили его. Он лежал, тяжело дыша, его рука все еще лежала на ее волосах. Она медленно подняла голову и встретила его взгляд. В его глазах не было триумфа. Была шокирующая, оголенная уязвимость. И благодарность. Он потянул ее к себе, и на этот раз его объятия не были жестокими. Они были... цепкими. Почти отчаянными. Он прижал ее к своей груди, его лицо уткнулось в ее шею. — Даниэлла... — ее имя на его устах прозвучало как признание. Или как молитва. Она закрыла глаза, прижимаясь к его прохладной коже. Она все еще ненавидела его. Боялась его. Но в этот момент она понимала его. И это понимание было страшнее и опаснее любой ненависти. Потому что оно означало, что стена между ними начала рушиться. И она не знала, что ждало ее по ту сторону — свобода или еще более глубокая тюрьма. Но в его объятиях, под тяжестью его благодарности, она впервые почувствовала нечто, отдаленно напоминающее покой. И это было самым пугающим ощущением из всех.