Плен в алом бархате

Солнечный свет, редкий гость в Вольтерре, заливал внутренний дворик, где Даниэлла устроила нечто вроде чаепития с Джейн и Хайди. На столе стояли изящные фарфоровые чашки, но их содержимым была, разумеется, не вода. Воздух был наполнен сладким ароматом крови, смешанным с запахом цветущего ночного жасмина. Хайди, как всегда, была источником светских сплетен. —Дорогая, ты просто не представляешь, какой переполох вызвала эта новость! — она томно потягивала свою «заварку». — Все только и говорят о ребенке Калленов. Одни видят в нем угрозу, другие... ну, другие строят планы. Джейн, сидевшая с идеально прямой спиной, отпила крошечный глоток. —Аро уже составил список возможных даров, которые может унаследовать гибрид, — ее голосок был бесстрастным. — Он считает, что это может быть все что угодно — от чтения мыслей до контроля над стихиями. Даниэлла смотрела в свою чашку, ее лицо было спокойным, но пальцы слегка сжимали ручку. —Это не диковинка для коллекции Аро, — тихо сказала она. — Это ребенок. Мой племянник или племянница. Хайди наклонилась вперед, ее глаза блестели от любопытства. —А что насчет тебя, Данни? Это же так... волнующе! Твой брат, вечный бунтарь, совершил невозможное! И Кай... — она понизила голос до шепота, — он, кажется, смягчился. Я видела, как он смотрит на тебя на совете. В его взгляде было... одобрение. Почти нежность. Даниэлла почувствовала, как тепло разливается по ее щекам. Она отпила глоток, чтобы скрыть смущение. —Кай... — она запнулась, подбирая слова. — Он... сложный. Но да. Что-то изменилось. Джейн наблюдала за ней с пристальным, пронзительным взглядом. —Вы становитесь сильным альянсом, — констатировала она. — Его сила и твой ум. Аро этого боится. И правильно делает. — Она сделала паузу. — Но будь осторожна, Даниэлла. Чувства... это уязвимость. А в нашем мире за уязвимость приходится платить. — Я не уверена, что это чувства, — быстро ответила Даниэлла, слишком быстро. — Это... понимание. Мы похожи. Мы нуждаемся друг в друге, чтобы выжить. — О, не обманывай себя, дорогая! — рассмеялась Хайди. — Я видела, как ты на него смотришь, когда он не видит. Это не просто «понимание». Это больше. И, черт возьми, это чертовски сексуально — видеть, как самый опасный владыка Вольтури тает от одного твоего взгляда. Даниэлла хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что Хайди, как всегда, была права. Ей нравилась его сила. Его властность. Даже его ревность. Ей нравилось, как он смотрел на нее — с одержимостью, с голодом, а в последнее время — с тем странным, новым уважением, от которого у нее перехватывало дыхание. Она боялась этого. Но и жаждала этого. — Он изменил меня, — тихо призналась она, глядя куда-то в сторону арок дворика. — И я, кажется, начинаю меняться сама. Иногда я ловлю себя на мысли, что... что я не хочу, чтобы это прекращалось. Даже со всей болью и жестокостью. Она не заметила, как в арке, ведущей в коридор, замерла высокая темная фигура. Кай собирался пройти мимо, но ее слова заставили его остановиться. Он стоял, скрытый тенью колонны, и слушал. — Он сломал тебя, чтобы собрать заново, — безжалостно констатировала Джейн. — И собрал по своему подобию. Теперь ты идеально ему подходишь. — А может быть, я всегда была такой, — задумчиво сказала Даниэлла. — А он просто... высвободил это. Дал мне силу быть собой. Настоящей. В ее голосе прозвучала та самая уязвимость, о которой предупреждала Джейн. Искренность, которую она так тщательно скрывала. Хайди вздохнула с преувеличенным умилением. —Это так романтично! В своем, конечно, вампирском, смертельно опасном стиле. Кай больше не мог слушать. Он медленно отступил вглубь коридора, его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря. Он слышал ее сомнения, ее страх, но также и ее признание. Ее растущую привязанность. Ту самую уязвимость, что делала ее опасной. И невероятно ценной. Он не выдал своего присутствия. Он просто развернулся и ушел, оставив их троих в дворике. У него было о чем подумать. Ее слова изменили баланс. Она больше не была просто его женой или его оружием. Она становилась чем-то гораздо более значительным. И он должен был решить, как поступить с этим знанием. Защитить эту хрупкую новую связь? Или использовать ее как еще один рычаг давления? Но глубоко внутри он уже знал ответ. Потому что слышал в ее голосе не только уязвимость, но и отголосок своих собственных, еще не осознанных чувств. И это пугало его больше, чем любая война.

***

Кабинет Кая поглотил его, как всегда. Но на этот раз привычная атмосфера холодной власти не приносила утешения. Слова Даниэллы, подслушанные в дворике, звенели в его ушах, навязчивые и неумолимые. «Он изменил меня... Я, кажется, начинаю меняться сама... Я не хочу, чтобы это прекращалось.» Кай сжал перо в руке так, что костяная ручка треснула. Все шло по плану. Его план. Сломать ее. Перековать. Сделать своей. Такой же сильной, холодной и безжалостной, как он сам. Идеальной партнершей для вечности у власти. План сработал. Слишком хорошо. Он добился не просто покорности. Не просто страха. Он пробудил в ней нечто гораздо более опасное и... ценное. Понимание. Принятие. И ту самую уязвимость, что шла рука об руку с растущей привязанностью. Кай встал и подошел к окну, глядя на ночную Вольтерру. Город-крепость. Город-тюрьма. Его владения. Его мир. И теперь она стала его неотъемлемой частью. Не как трофей, а как фундамент. Он думал о своей ярости. О своей собственнической натуре, что заставляла его быть с ней грубым, почти жестоким. Оправдывая это необходимостью. Проверкой на прочность. Но теперь он видел правду. Его жестокость была щитом. Щитом от той самой привязанности, что теперь зарождалась в нем самом. Он, Кай Вольтури, тот, кто столетия правил, не ведая мягкости, кто считал чувства слабостью, поддался им. И не просто поддался, взрастил их в себе, как садовник, не ведающий, что сеет ядовитый, но прекрасный цветок. Он вспомнил ее лицо в ту ночь, когда она, стоя на коленях, не раболепствуя, а даря, утешила его ярость. В ее глазах не было страха. Была сила. Сила, чтобы принять его тьму и ответить на нее не тьмой же, а... светом? Нет, не светом. Чем-то иным. Признанием. Даниэлла видела в нем не только монстра. Не только владыку. Она видела в нем человека. Того, кто может быть уязвим. Того, кто нуждается. И это пугало его до глубины души. Что, если Аро прав в своей одержимости? Что, если этот ребенок Калленов станет угрозой? Сможет ли он, Кай, принести его в жертву ради стабильности, зная, что этим нанесет Даниэлле рану, которая, возможно, не заживет? Сможет ли он снова стать для нее только тюремщиком и мучителем? Раньше ответ был бы простым и безжалостным: «Да». Теперь же мысль об этом причиняла физическую боль. Не из-за слабости. Из-за... обладания. Она стала его. Не как вещь. Как часть его самого. И терять ее, терять это хрупкое, новое доверие, было равносильно потере части своей собственной силы. Кайус повернулся от окна. Его решение созрело. Оно было рискованным. Возможно, глупым. Но иного пути не было. Он не будет подавлять эти новые чувства. Ни в себе, ни в ней. Будет защищать их. Как защищает свою власть. Как защищает Вольтерру. Ребенок Калленов... он станет испытанием. Но не для Даниэллы. Для него самого. Сможет ли он, ради женщины, которая стала его равной, поступиться безжалостной логикой власти? Сможет ли он найти иной путь? Кай не знал. Но впервые за многие столетия был готов попытаться. Не из милосердия. А из эгоизма. Потому что ее счастье, ее спокойствие, стали для него ценнее, чем безупречная логика тирана. Он подошел к двери, ведущей в их общие покои. Она была там. Его жена. Его партнер. Его самая большая победа и самая опасная слабость. И впервые не боялся этой слабости. Он принимал ее. Как она приняла его. И открыл дверь.

***

Даниэлла стояла перед зеркалом в своих покоях, снимая украшения. Ее пальцы скользили по холодному металлу, но мысли были далеко. Разговор с Джейн и Хайди всколыхнул в ней то, что она старалась подавить. Признание, вырвавшееся у нее почти непроизвольно, теперь висело в воздухе ее сознания, тяжелое и неоспоримое. Она услышала, как дверь открылась, и в отражении увидела Кая. Он остановился на пороге, его взгляд был прикован к ней. Не властный, не оценивающий, а... изучающий. Как будто он видел ее впервые. Она не обернулась, продолжая смотреть на него в зеркале. —Совет закончился? — спросила она, чтобы разрядить напряженность. — Для нас, да, — его голос был низким и ровным. Он сделал несколько шагов вперед, остановившись в паре шагов от нее. — Аро не отступит. Но теперь он знает, что мы едины. «Мы». Это слово прозвучало естественно, как нечто само собой разумеющееся. Даниэлла медленно повернулась к нему. —А мы? Едины? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Он не ответил сразу. Он подошел ближе, его рука поднялась, и пальцы коснулись ее щеки. Прикосновение было удивительно нежным. —Ты слышала меня сегодня, на совете? — спросил он вместо ответа. — Каждое слово. —Тогда ты знаешь мое решение. Я не трону Калленов. Пока они не представляют прямой угрозы. — Он сделал паузу. — Это решение... не самое практичное. Возможно, даже глупое. Но я его принял. Она почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. —Почему? — Потому что я слышал тебя сегодня, — тихо сказал он. Его пальцы провели по линии ее челюсти. — В дворике. С Джейн и Хайди. Даниэлла замерла. Кровь отхлынула от ее лица. Он слышал. Слышал ее сомнения, ее признания. Ее уязвимость. Он увидел панику в ее глазах и покачал головой. —Не бойся. — Его рука опустилась на ее плечо. — Ты сказала, что я изменил тебя. Что высвободил твою истинную суть. — Он наклонился ближе, его губы почти коснулись ее уха. — Но ты ошибаешься. Ты изменила меня. Она не могла соображать. —Я... не понимаю. — Ты заставила меня увидеть, что сила может быть не только в жестокости и контроле, — прошептал он. — Что она может быть в верности. В доверии. Даже в этой... уязвимости, о которой ты говорила. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и она увидела в его темных зрачках не одержимость, а нечто новое. Глубокое, серьезное признание. — Я не буду лгать. Я все еще тот, кем всегда был. Я буду ревновать. Буду требовательным. Возможно, даже жестоким, когда потребуется. Но я также буду защищать то, что есть между нами. Потому что это... это стало важнее многих вещей. Он говорил не как влюбленный юноша. Он говорил как правитель, оценивающий новый, ценный актив. Но для Даниэллы эти слова значили больше любой поэзии. — Ты рискуешь, — прошептала она. — Из-за меня. — Всякая настоящая власть сопряжена с риском, — он пожал плечами, как будто это было очевидно. — А ты... ты стоишь этого риска. Он не сказал «я люблю тебя». Эти слова были бы ложью в его устах и непонятны ей. Но то, что он сказал, было правдой. Их правдой. Она шагнула к нему, сокращая расстояние между ними, и положила ладони на его грудь. Она чувствовала под ними твердые мышцы и ровный, мощный стук сердца. — Тогда мы защищаем это вместе, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли сомнения. Его руки обхватили ее талию, притягивая ближе. —Всегда, — прошептал он, и его губы нашли ее губы в поцелуе, который был не битвой и не обладанием, а обещанием. Обещанием союза. Равных. Перед лицом надвигающейся бури. И впервые за долгое время Даниэлла почувствовала не холод власти, а ее тепло. И поняла, что ее вечность, какой бы сложной и опасной она ни была, нашла свой смысл. Здесь. С ним.