Плен в алом бархате

Дверь в их покои замкнулась с тихим, но окончательным щелчком, похоронив последние надежды на то, что ночь закончится иначе. Воздух в гостиной, обычно наполненный ароматом старых книг, дорогого виски и холодного камня, сегодня был густым от невысказанных слов и подавленной ярости. Даниэлла стояла посреди комнаты, сбросив плащ. Она чувствовала себя истощенной до глубины души, но ее ум, вечно анализирующий, искал хоть какую-то щель в этой ледяной стене, что возвел между ними Кай. Она была горда и стервозна, но не глупа. Истерика или препирательства сейчас были бы подобны самоубийству. Каю прошел к бару, не глядя на нее, налил себе бокал темной крови. Его спина была прямой и неприступной. «Скажи что-нибудь, — умоляюще думала она. — Кричи, ругайся, сделай что угодно, но не молчи». — Миссия… — начала она, заставив свой голос звучать ровно, хотя внутри все дрожало. — Миссия в Лионе была почти завершена. Деверо… они были хитры. Мы нашли их главный склад. Они не хранили улики у себя, а использовали старые катакомбы под булочными. Очень изобретательно. Кай медленно повернулся. Его взгляд был все так же холоден. —И это оправдывает твой последующий фарс? — Нет, — честно ответила она, опуская глаза. Стыд, жгучий и неприятный, снова накатил на нее. Она вспомнила уверенное лицо Люсьена, его сладкие речи о свободе, и ей стало противно самой себе. Как она могла быть такой наивной? «Ты была пешкой», — слова Кая жгли ее сильнее любого оскорбления. — Это не оправдание. Это… объяснение. Я была на взводе после поимки Деверо. Чувствовала свою силу, свою власть. И его появление… оно попало на благодатную почву. Я совершила ошибку. — Ошибку? — он поставил бокал с таким звоном, что казалось, хрусталь треснет. — Ты, моя жена, та, что стоит рядом со мной, та, кому я доверял, встретилась втайне с мятежником, который предлагает свергнуть мой правление! Это не «ошибка», Даниэлла! Это либо глупость, либо измена! — Это не была измена! — вспыхнула она, но сразу же взяла себя в руки, делая глубокий вдох. Она подошла к нему ближе, глядя в его глаза, пытаясь пробиться сквозь лед. — Кай, мы прошли через слишком многое. Ты… ты вырвал меня из той жизни. Ты сделал меня сильной. Ты научил меня всему, что я знаю. Я могла бы ненавидеть тебя, бояться, но… — ее голос дрогнул. — Я вижу, что ты построил. Я вижу порядок, который ты хранишь ценой своей собственной усталости. И сегодня… сегодня я предала не только тебя. Я предала саму себя. То, во что я превратилась рядом с тобой. Она видела, как что-то шевельнулось в глубине его ледяных глаз. Не смягчение, нет. Но… признание. Признание ее борьбы, ее сложного пути от пленницы к королеве. Он открыл рот, чтобы ответить, его губы приоткрылись, чтобы изречь новый приговор или, возможно, прощение, но слова застряли в горле. Даниэлла вдруг побледнела еще больше. Волна тошноты, острой и неприятной, подкатила к горлу. Она попыталась сглотнуть, отшатнулась, рука инстинктивно потянулась ко рту. Но это была не обычная тошнота. Это было что-то иное, глубокое и физиологически чуждое их мертвой природе. Она не успела ничего сказать. Спазм, болезненный и резкий, согнул ее пополам. Из ее губ вырвалась струйка алой, яркой крови, запачкавшая мраморный пол. Вампиров не тошнит. Их тела — это идеальные сосуды для крови. Любая болезнь, любой физический недуг — невозможны. Существует лишь одна причина, единственный отголосок человеческой биологии, который их род унаследовал и который мог вызвать такой симптом. Беременность. Даниэлла выпрямилась, ужас и невероятное, шокирующее понимание застыли в ее глазах. Она посмотрела на Кая. Он замер. Весь его гнев, вся холодная ярость испарились, сменившись шоком, который был настолько полным и глубоким, что даже его железная выдержка дала сбой. Его взгляд упал на алое пятно на полу, потом на ее живот, потом снова на ее лицо. В комнате повисла гробовая тишина, куда более тяжелая, чем все предыдущие. Потому что теперь между ними лежало нечто гораздо более серьезное, чем измена или мятеж. Ребенок. Наследник. И по незыблемому, древнему закону Вольтури, ни один вампир не имел права заводить потомство без прямого одобрения правящей семьи. Это был величайший запрет, контроль над самой сутью их расы. Их взгляды встретились. В ее — панический страх, растерянность и где-то глубоко, в самых потаенных глубинах, — искра чего-то теплого и запретного. В его — бурю: шок, расчет, мгновенное осознание всех политических последствий, и… что-то еще. Что-то первобытное и дикое, что не подчинялось никаким законам. Вся ситуация с Лионом, с Люсьеном, с ее проступком — все это в одно мгновение превратилось в ничто. Игрушку. Теперь на кону стояло нечто неизмеримо большее.

***

Она замерла, глядя на кровавую росу с ужасом и непониманием. Потом ее взгляд медленно пополз вверх, встретившись с взглядом Кая. Он застыл на месте. Все его существо, еще секунду назад бывшее воплощением ледяного гнева, казалось, остановилось. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы к алому пятну. Прошла вечность, за которую в его взгляде сменилось тысяча эмоций — от шока до мгновенного, ослепляющего осознания. — Нет... — прошептала Даниэлла, отрицая очевидное. Ее рука инстинктивно потянулась к животу. — Этого не может быть. Но это было. Беременность. Единственный отголосок человечности в их мертвых телах. И величайшее табу. И тут ее охватило не просто отчаяние. Ее захлестнула яростная, безумная обида. Она подняла на Кая взгляд, полный слепой ярости. — Это ты! — ее голос сорвался, дрожа от неконтролируемых эмоций. — Это все ты! Ты, с твоими вечными «супружескими обязанностями»! Перед самой поездкой, Кай! Это ты довел меня до этого! Она ждала взрыва. Ждала, что его ярость, на мгновение отступившая, обрушится на нее с новой силой. Но произошло нечто иное. Лед тронулся. Его напряженные плечи внезапно обвисли. Строгое, высеченное из мрамора лицо смягчилось, уступив место глубокой, немой растерянности. Он медленно, словно во сне, сделал шаг к ней, потом еще один. — Даниэлла... — его голос прозвучал тихо, без прежней стальной властности. Он был сломленным. Человечным. — Не подходи ко мне! — выкрикнула она, отступая, но ее спина уже уперлась в стену. Он не послушал. Он подошел вплотную и, не говоря ни слова, опустился перед ней на колени. Его руки, обычно такие твердые и властные, дрожали, когда он осторожно обхватил ее за талию и прижался лбом к ее животу. Она застыла в оцепенении, глядя на светлую голову у своего живота. Весь ее гнев, все обвинения застряли в горле. Она никогда не видела его таким. Никогда. Даже в самые интимные моменты он всегда сохранял долю контроля. Сейчас его не было. — Кай... — ее голос был беззвучным шепотом. Он поднял на нее глаза. И в этих бездонных, алых глазах она увидела не гнев правителя, не холод судьи. Она увидела страх. Изнуряющую, всепоглощающую надежду. И что-то такое хрупкое и незащищенное, что ее собственное сердце сжалось от боли. — Все эти века... — его голос был приглушенным, он говорил скорее с собой, чем с ней. — Все эти войны, интриги, бесконечная борьба за власть... и вот. Вот оно. Одна его рука поднялась, и пальцы коснулись ее щеки, смахивая несуществующую слезу. — Ты говоришь, это я... — он покачал головой, и на его губах появилась тень усталой, измученной улыбки. — А если бы я мог, я бы повторил это снова и снова. Ты понимаешь? Это... это чудо. Он снова прижался к ней, и она наконец расслабилась, ее рука бессознательно опустилась на его голову, запутывая пальцы в его светлых волосах. Ледяной владыка Вольтури исчез. Остался только муж. Возможно, будущий отец. И человек, перед лицом невозможного, наконец позволивший себе почувствовать. — Что нам делать? — прошептала она, в ее голосе звучала детская неуверенность. Он поднял голову, и в его глазах снова появилась твердость, но на этот раз иного рода — не железная воля правителя, а решимость защитника. — Мы ничего не будем делать. Пока. — он медленно поднялся на ноги, не отпуская ее. — Никто не должен знать. Никто. Это наша тайна. Только наша. Он обнял ее, прижал к своей груди, и она почувствовала, как бьется его сердце — ровно и громко, как набат, возвещающий о начале новой эры. Эры, в которой все их амбиции и обиды вдруг померкли перед лицом одного-единственного, невозможного чуда. — Я защищу тебя, — прошептал он ей в волосы. — Защищу вас обоих. Клянусь этим. И впервые за долгие годы Даниэлла поверила ему без тени сомнения.