Плен в алом бархате

Он держал ее в объятиях, и время, казалось, потеряло свою власть над ними. Где-то за стенами их покоев замок Вольтерра жил своей жизнью — гвардейцы несли дозор, советники строили планы, Джейн и Хайди, вероятно, строили догадки о причине столь сурового наказания леди Вольтури. Но здесь, в этом пузыре тишины и невероятного откровения, существовали только они двое. Вернее, трое. Даниэлла медленно отстранилась, ее ладони все еще лежали на его груди. Она смотрела на его лицо, ища в нем ту холодную маску, что не снималась годами. Но ее не было. Была лишь усталая серьезность, смешанная с чем-то, что заставляло ее давно небившееся сердце сжиматься странным, забытым чувством. — Кай, — ее голос был тихим, но твердым. Она оправилась от шока. Теперь в ее голове работал холодный, аналитический ум правительницы, а не обиженной жены. — Закон... твой собственный закон. Любое потомство без санкции Совета... — Я знаю закон, который сам и написал, — прервал он ее, его пальцы сцепились с ее. — И я знаю, что он гласит. Любой ребенок, рожденный без одобрения Вольтури, подлежит немедленному уничтожению, дабы не создавать угрозы установленному порядку и не позволять отдельным кланам наращивать силу. Он произнес это без эмоций, как констатацию факта. — Но этот закон, — продолжил он, и его взгляд стал острым, как клинок, — был создан для других. Для честолюбивых аристократов, для мятежных кланов. Он не был создан для нас. Для меня. Он отпустил ее руку и прошелся по комнате, его энергия снова стала динамичной, но теперь это была энергия стратега, строящего новый, дерзкий план. — Они не посмеют, — тихо произнес он, останавливаясь у огромного окна, за которым лежала спящая Вольтерра. — Никто не посмеет поднять руку на наследника, зачатого в лоне правящей семьи. Потому что это не угроза порядку, Даниэлла. Это его укрепление. Это будущее нашей династии. Она смотрела на его спину, понимая грандиозность его замысла. Он не просто собирался нарушить закон. Он собирался его переписать. — Но для этого... — начала она. — Для этого мы должны действовать безупречно, — он повернулся к ней. В его глазах горел знакомый холодный огонь, но теперь он был направлен не против нее, а в защиту их общей тайны. — Никто не должен усомниться. Никто не должен узнать, пока мы не будем готовы предъявить это миру как свершившийся факт. Твое «затворничество» после Лиона — идеальное прикрытие. Все решат, что ты в немилости. Что ты обессилена и сломлена. И это сыграет нам на руку. Он подошел к ней снова, и его рука легла на ее плечо. Жест был полон не собственничества, а... ответственности. — Ты больше не выйдешь из этих покоев без меня. Твои встречи с Джейн и Хайди будут происходить здесь, и только в моем присутствии. Мы найдем способ объяснить твое состояние — последствия стресса, отравление ядом, который мог использовать тот мятежник... что угодно. Мы будем наблюдать. Мы будем изучать. Никто и никогда не сталкивался с этим. Мы не знаем, что нас ждет. В его голосе прозвучала тень старой, как мир, тревоги. Тревоги за нее. — А если... если со мной что-то случится? — тихо спросила она, наконец озвучив свой самый глубокий страх. Они были бессмертны. Но то, что происходило внутри нее, было чем-то совершенно новым, неизведанным и потому смертельно опасным. Его лицо окаменело. —Тогда я сожгу весь мир дотла, — произнес он с леденящей душу простотой. В этих словах не было пафоса, лишь обещание. — Но этого не случится. Потому что я не позволю. Он наклонился и прижал свои губы ко лбу. Это был не поцелуй страсти, а печать обета. — С сегодняшнего дня, Даниэлла, ты — самая охраняемая тайна этой империи. И самый ценный ее актив. Отдыхай. Я распоряжусь, чтобы нам никто не мешал. Он вышел, оставив ее одну, но на этот раз она не чувствовала себя пленницей. Она чувствовала себя центром бури. Золотая клетка все еще существовала, но теперь ее решетки были оплетены не колючей проволокой запретов, а бархатом самой тщательной защиты в мире. Она медленно подошла к зеркалу, глядя на свое отражение. Ее лицо было бледным, глаза огромными. Ничего не изменилось. И все изменилось навсегда. Она положила руку на свой живот. —Никто не тронет тебя, — прошептала она, и в ее голосе зазвучали стальные нотки, унаследованные от мужа. — Никто.