Если бы ты знала

кто-то должен пожизненно

верить в тебя

даже если потом

мы не встретимся снова

♫ Кошка Сашка — Вверх

2009 год, Кембридж

      Впервые Моблит встретил Ханджи на занятии по клеточной биологии — своем первом в Кембридже. Он поступил на факультет естественных наук, не зная точно, что хочет изучать и чего собирается добиться, но здесь можно было начать с общего, а потом найти что-то, что нравится. Кембридж закончил его отец, так что у него не было особого выбора, а он и не искал ничего особенного. Плыл по течению.       Ханджи он заметил сразу же. Потом сам не знал, почему именно она бросилась в глаза среди всех, так как ничем особенным эта девушка не выделялась. У нее были растрепанные каштановые волосы, собранные в хвост, она все время поправляла сползающие с носа очки и делала пометки в блокноте.       На доске была схематично изображена клеточная мембрана и сигнальный путь. Остановившись у доски, профессор спросил:       — Итак, если рецептор активирован, а передача сигнала прерывается на втором этапе, что это может означать? Мистер Бернер, как вы думаете?       Моблит осторожно ответил:       — Возможно, ошибка в фосфорилировании. Или нестабильность белка-переносчика.       Профессор кивнул и хотел продолжить, но тут на всю аудиторию прозвучал девичий голос:       — А если клетка сама подавляет сигнал, потому что считает его ложным?       Все уставились на ту самую растрепанную девушку в очках.       — Мисс Зоэ, шум в клеточной передаче — это случайная флуктуация, не имеющая значения для устойчивых процессов, — сказал профессор. Зоэ упрямо сжала губы.       — Извините, но разве шум не может быть носителем информации? Есть работы по биологической интерференции, где именно флуктуации запускают отклик.       Профессор пожевал губами.       — Вы правы, такие работы существуют, но они касаются специфических условий и пока не вошли в общепринятую модель. На первом курсе мы изучаем устойчивые механизмы, а не крайние случаи. Однако, если вы хотите развить эту мысль — напишите эссе.       Зоэ… Моблит почему-то вспомнил, что это имя на древнегреческом означает «жизнь», хотя, конечно, в ее случае это было не имя, а фамилия.       Имя он узнал позже. В тот же день.       Двор был вымощен старым камнем, местами покрытым мхом. Ветер шевелил опавшую листву платанов и кленов, кружил над землей в коротких вихрях. Моблит вышел из аудитории, прошел под аркой и в дальнем углу двора у ворот увидел Зоэ — она рассматривала карту, и будто не знала, куда идти. Так ему показалось.       — Вам на Пембрук-стрит, — сказал Моблит, подойдя к ней. — У нас практикум по биохимии, я тоже туда иду.       Она подняла на него взгляд. У нее были карие глаза, длинные ресницы и острый нос с горбинкой, и хотя обычно такие носы не считались красивыми, ее лицо он ничуть не портил — наоборот.       — Вы Бернер? — спросила она.       — Можно просто Моблит. А вы…       — Ханджи Зоэ. Можно просто Ханджи, — она первой протянула ему руку. Моблит осторожно ее пожал.       Потом он думал, что именно в ту секунду влюбился. Или еще раньше — когда впервые услышал ее голос.       Она была невероятной. Ей было шестнадцать; она закончила школу экстерном и поступила в Кембридж на два года раньше, так что была моложе всех остальных студентов, ее IQ был равен 160, она спорила с профессорами и часто (даже слишком часто) оказывалась права, ей было интересно все на свете — от того, почему небо голубое, до того, почему в некоторых топологических пространствах непрерывная функция может быть одновременной проекцией и вложением, но при этом не сохранять гомеоморфизм. Она терялась между корпусами, забывала включить термостат и опаздывала на супервизии — опаздывала бы, если бы Моблит не напоминал ей.       Он провожал ее к нужному корпусу, находил ее потерянные очки, давал ей ручки — свои она постоянно теряла и искать их было безнадежно, а потом понял, что нужно следить и за тем, чтобы она нормально питалась, потому что увлеченная своими мыслями Ханджи не обращала внимания на нечто столь низменное, как еда.       Моблит не заметил, как начал присматривать за ней. Это было будто само собой разумеющимся, и она тоже восприняла все именно так — не удивлялась, почему он проверяет ее расписание, сразу дает ручку, даже если она не просила, и спрашивает, позавтракала ли она. Он просто стал частью ее жизни, а она… Моблиту казалось, что она стала его смыслом.

***

      Весной они начали говорить не только о науке. Цвели магнолии и яблони, Ханджи сидела на траве, вытянув ноги, Моблит сел рядом, вручив ей яблоко и бутылку воды. Ветер шевелил страницы ее блокнота, исписанного по диагонали.       — Почему ты поступил сюда? — спросила Ханджи.       Моблит пожал плечами.       — Не знаю. Так вышло. А ты почему?       — Вроде как тут мне удобнее, — она тоже пожала плечами. — Мать здесь училась. А отец — в Оксфорде. Он считает, что в Кембридже слишком снисходительный подход к обучению. Мать считает, что он сноб. Мне кажется, они развелись в основном потому, что не сошлись во мнениях насчет физики.       — Они развелись? — сочувственно спросил Моблит.       — Угу, когда мне было четырнадцать. Это вроде как должно было нанести мне детскую травму. Тетя отвела меня к психологу, мы немного поговорили о какой-то ерунде, а потом мне надоело и я спросила, считает ли он, что архетип Тени у Юнга — это метафора подавленного когнитивного конфликта, или все-таки универсальная структура.       Моблит замер:       — Ты правда это спросила?       — Ага. Он сказал, что я рационализирую. Я сказала, что рационализация — это защитный механизм по Фрейду, и спросила, почему он считает это плохим. Потом он записал, что я «интеллектуализирую эмоции». Я спросила, можно ли это считать формой адаптации.       — И что он ответил?       — Что я слишком много читаю, — Ханджи тихо засмеялась. — Но в этом тоже нет ничего плохого. Правда, больше к психологу меня не водили.       Моблит покачал головой. Про Юнга и Фрейда он слышал, но не смог бы так легко рассуждать об их работах.       — Теперь мать переехала в Цюрих и преподает когнитивную психологию, — продолжила Ханджи, — а отец живет в Бостоне и занимается нейроинтерфейсами. Оба пишут статьи и иногда через эти статьи спорят друг с другом. Иногда даже ссылаются друг на друга, хотя и без имен. Высокие отношения.       — Да уж, — усмехнулся Моблит.       — А что насчет тебя? — Ханджи посмотрела прямо на него. — Или лучше не спрашивать? Не помню, где читала, что задавать вопросы про родственников — моветон. Вдруг они умерли, и это нанесет собеседнику травму.       — Моя сестра умерла, — медленно сказал он. — Младшая.       Ханджи тихо охнула.       — Прости, я…       — Все нормально. У нее была болезнь Вильсона. Это редкое генетическое нарушение обмена меди… думаю, ты в курсе.       Она кивнула.       — Обычно его диагностируют поздно, — продолжил Моблит, глядя на траву, — потому что симптомы похожи на что угодно. Усталость, странное поведение, проблемы с координацией… Сначала все думали, что она просто капризничает. Потом — что у нее депрессия. А потом… Печень не справлялась, медь накапливалась… Ей было двенадцать. Мне — шестнадцать. Я начал читать все, что мог найти — статьи, справочники, старые диссертации… хотел понять, почему никто не заметил раньше. Но для Мэйси это уже ничего не меняло.              — При болезни Вильсона в радужке глаза появляется кольцо Кайзера — Флейшера, — сказала Ханджи.       Моблит кивнул.       — Это я тоже потом узнал.       Ханджи опустила голову ему на плечо и он замер, не зная, как реагировать — обнять? Отстраниться? Она просто его жалеет? Она сочувствует?       Какая разница, если она так близко и от ее волос пахнет цветущими магнолиями?

***

      Впервые они переспали, когда Ханджи уже исполнилось восемнадцать. Моблит не ждал специально, он вообще не думал, что на той вечеринке у них все закончится… так. Ханджи уже поступила в аспирантуру, но была весна и она еще не начала учебу. Что они тогда отмечали, Моблит не помнил, но она впервые появилась не в джинсах, а в юбке. У нее были стройные длинные ноги, и он не мог не пялиться на ее округлые коленки.       То, что она вообще-то женщина, стало удивительным открытием.       Еще более удивительным было то, что она ответила, когда он ее поцеловал. Они остались вдвоем на кухне, играл японский джаз, ветер из окна доносил запах магнолий, у губ Ханджи был вкус вина… Моблит не стал ее первым, но это было неважно.       То, что у них был секс, тоже оказалось неважным — это было вроде как неизбежно. Они тесно общались, дружили, были разного пола и их непременно рано или поздно потянуло бы друг к другу. Так говорил себе Моблит, когда понял, что для нее это ничего не значило.       Он не хотел говорить с ней об этом сразу — сам боялся чего-то серьезного, думал, если ей будет нужно, она заговорит сама. Она не заговорила. Потом, когда прошло лето и Ханджи приехала в колледж уже аспиранткой, в кафе между семинарами Моблит решился заговорить:       — Послушай, насчет той ночи…       Ханджи моргнула.       — Какой?       Уточнять он не стал. Было неприятно, что она забыла, но не настолько, чтобы ссориться с ней и тем более уходить от нее. Он все еще был нужен ей, и он оставался с ней. Более того — он сменил специализацию и подал заявление на аспирантскую программу по нейробиологии.       Ханджи восприняла и это, как нечто само собой разумеющееся. Моблит даже не был уверен, что она знала, какая у него была специализация изначально.       Ему было все равно. Он нашел в ней все, что искал, он хотел следовать за ней, поддерживать ее, помогать ей, смотреть на то, как она меняет мир — но все равно хотел, чтобы однажды она увидела в нем не друга и не помощника.       Однажды Моблит попытался заговорить с ней о любви — в читальном зале колледжа, пока она листала какую-то статью и по своей привычке делала пометки на полях.       — Ханджи, я хотел сказать тебе…       — Посмотри, — перебила она, подвинув к нему журнал, — они неправильно интерпретируют поведенческий сдвиг. Это можно доказать, если пересчитать по модели Винтера.       — Да, это…       Тогда Моблит так ничего и не сказал. И потом не сказал. Решил, что ему достаточно быть с ней, а если он озвучит свои чувства, а она их не примет — им придется расстаться.       Вряд ли его любовь к ней была здоровой, но Моблит не хотел здоровой. Он хотел только Ханджи.       Он правда смирился, что она никогда не обратит на него внимания, но оказалось, что все равно надеялся.              И все равно зря.       Зато они почти доказали ее теорию, благодаря которой у таких детей, как Мэйси, появится шанс.

2025 год, Лондон

      Открыв телефон, Моблит еще раз перелистал свою вчерашнюю переписку с Ханджи — его ответы вправду чем-то напоминали ИИ. Он говорил чересчур безлико. Не спросил ничего вроде «как дела у Петры?», ничем не выдал, что он — это он. Хотя если бы выдал, она вряд ли сказала бы, что его любит.       А может, и сказала бы, но это бы ничего не значило.