Если бы ты знала

мой радиус тонкого нервного поля

закроет собой ваши страхи и боли

а тот, кто сквозь хохот ловил мои слезы

отравлен и больше не дотянется до земли

♫ Кошка Сашка — Вода и огонь

2012 год, Кембридж

      На третьем курсе бакалавриата Моблит получил шанс все изменить.       В начале весеннего семестра Кембридж организовал межфакультетскую выставку студенческих проектов, посвященную визуализации научных идей. Ханджи представила постер о биологических ритмах и их связи с внешними импульсами, и визуальную часть для нее оформил Моблит, создав серию графических схем, в которых волновые структуры были представлены как динамические слои, перекликающиеся с музыкальной партитурой и нейросетевыми паттернами. Основное внимание, конечно, привлекла она; в итоговом обзоре выставки ее упомянули как автора наиболее концептуально смелой работы, а ее исследование начали обсуждать как пример нестандартного научного мышления, объединяющего биологию, физику, нейронауку и визуализацию. Ханджи светилась от счастья, окрыленная успехом, а Моблит любовался ее горением и не думал больше ни о чем.       Пока не получил письмо от координатора программы резидентства MIT, где ему предлагалось пройти собеседование для участия в годовой резидентской программе, включающей стипендию, проживание, доступ к лабораториям и возможность публиковаться в рамках института. Это было очень престижно, он мог стать визуальным исследователем, участником междисциплинарной команды, автором научных графических интерпретаций… его работы могли публиковаться в академических журналах и использоваться в лекционных курсах, он мог участвовать в создании визуального языка для сложных теорий, преподавать, курировать выставки, консультировать исследовательские группы…       На его месте никто бы не сомневался. Моблит еще раз перечитал письмо; предложение было на самом деле заманчивым, но это значило разлуку с Ханджи. Если бы он уехал и начал свою карьеру… они точно стали бы чужими навсегда.       Моблит закрыл письмо, сохранил его в отдельную папку, но так и не ответил.

***

      Моблит устроился на каменной платформе у входа на Математический мост, вытянув ноги и опершись ладонями о холодный камень. Внизу медленно текла Кэм, отражая звезды и свет из окон колледжа. Он любил сидеть здесь по вечерам или с книгой, или рисуя что-то в блокноте, или просто так.       — Вот ты где.       Ханджи села рядом, подтянув колени к груди. Моблит вспомнил, что утром у нее была лабораторная по нейрофизиологии, потом — короткая встреча с куратором проекта, после обеда — семинар по биологическим импульсам. Ее расписание он знал лучше своего.       — Сегодня яркие звезды, — сказал Моблит, посмотрев на небо.       — Ага, — Ханджи посмотрела на небо. — Особенно Арктур, — и сразу же заговорила о другом, — Гергер сказал, что ты отказался от MIT.       Моблит поморщился: Гергера никто не просил открывать рот; какое его дело, отказался он или нет, зачем разбалтывать это Ханджи?       — Почему? — продолжила она. — Это же великолепно, что тебя заметили. Ты мог бы построить потрясающую карьеру, ты настоящий профессионал, у тебя бы все получилось!       Он посмотрел на нее — Ханджи казалась сердитой. Это выглядело так мило, что Моблит невольно улыбнулся.       — Ничего смешного, — насупилась она. — Тебе уже пора определяться со своим будущим, и ты отказался от такого шанса!       — Я уже определился, — сказал он. — Я хочу работать с тобой.       — Со мной? — Ханджи растерянно поправила очки. — Но тогда ты будешь просто ассистентом. Соавтором. Я имею в виду… в MIT ты создавал бы что-то свое.       — Я думал об этом, — признался Моблит. — Но… посмотри на Вегу, — он указал на звезду чуть восточнее зенита, которая сияла ровным, голубовато-белым светом, почти не мерцая. — Она красивая. Стабильная. По ней строят карты. Такой была бы моя работа в MIT, но ты… то есть, твоя работа, — исправился он, — это совсем другое. Другая звезда. Намного более важная.       — Какая? — заинтересовалась Ханджи. — Арктур?       Моблит слегка наклонил голову, любуясь тем, как огни отражаются в стеклах ее очков.       — Солнце.       Ханджи моргнула.       — Оно даже не в этом созвездии.       — Да, но без него мы вообще не видели бы звезд. Без него не было бы нас. Оно создает жизнь. Это намного важнее, чем быть маяком для кораблей, и я… я хотел бы быть причастным к этому. К тому, что ты хочешь сделать. Неважно, кем я буду при этом.       — Моблит… — Ханджи покачала головой, недоверчиво глядя на него.       — Если ты сочтешь меня полезным, я был бы рад, но если нет — я пойму.       Внутренне Моблит замер — что, если правда нет? Это был иррациональный страх, он знал, что Ханджи его ценит, но вдруг ценит временно? Или не видит его рядом? Что творится у нее в голове, он даже не пытался представить — это явно было сложнее любой регуляторной сети в живой клетке.       — Что ты, ты очень полезен! — ахнула Ханджи. — Ты делаешь почти все, конечно, я буду счастлива, если ты будешь дальше работать со мной! Но твоя карьера…       — Ханджи, — мягко перебил он. — Позволь мне самому решать, что делать с моей карьерой.       Ханджи еще немного поколебалась, а потом протянула ему руку.       — Хорошо. Тогда давай работать вместе?       Взяв ее ладошку, Моблит нежно пожал.       — Давай.

***

      В лаборатории пахло озоном от работающих приборов и слабо — кофе. Ханджи склонилась над микроскопом, корректируя фокус.       — Посмотри на это, — сказала она, не отрывая глаз от окуляра. — Клеточная мембрана реагирует на импульс с задержкой в 0.3 секунды. Это не случайность.       Моблит отодвинул ноутбук, подошел к ней и наклонился к прибору.       — Видишь колебания в правом секторе? — спросила Ханджи. — Они синхронизированы с внешним сигналом.       — Да, — он настроил резкость, стараясь думать о картинке, а не о том, что ее волосы касаются его щеки. — И амплитуда нарастает. Как будто клетка учится отвечать.       — Именно! — Ханджи подпрыгнула на месте от восторга, и Моблиту пришлось быстро увернуться, чтобы она не задела макушкой его подбородок. — Это подтверждает мою гипотезу о биорезонансной памяти!       — Нужно повторить эксперимент с другими образцами, — сказал он, улыбаясь ее энтузиазму.       — Конечно, но не сегодня, — Ханджи собрала волосы в хвост. — Сегодня у Рико день рождения. Она пригласила всю нашу группу. Ты что, забыл?       — А, точно.       Рико Брженска специализировалась на биомеханике и нейрофизиологических интерфейсах. Она была родом из Праги, и бакалавриат прошла в Карловом университете, а потом поступила на аспирантуру в Кембридже. У Ханджи не было подруг, почти все считали ее выскочкой, но с Рико она нашла общий язык.

***

      Плющ на готических арках Магдален-колледжа, где училась Рико, уже начал желтеть. Клены и буки вдоль реки Кэм, за колледжской оградой, тоже меняли цвет, приобретая оттенки охры и меди.       В качестве подарка Моблит купил шоколадный торт в Fitzbillies. Ханджи попыталась возражать против того, чтобы платил только он, но он отмахнулся — это были мелочи. Да и недостатка в деньгах он никогда не испытывал; у его отца была своя консалтинговая фирма, семейная, основанная еще дедом, который в свое время работал в банковской сфере.       Гостиная в Магдален была просторной, с низким потолком и старинными книжными шкафами вдоль стен. На столе стояли бокалы, бутылки вина, миски с орешками и виноградом. В углу колонка играла джаз.       — No konečně, tady jste. Vítejte. Doufám, že ten váš dort nevybuchne, — сказала Рико, широко улыбаясь. Моблит не понял ни слова, зато Ханджи засмеялась:       — Neměl by. Ale neručím za nic, kupoval ho Moblit.       — А? — удивленно моргнул он, услышав свое имя.       — Проходите, — сказала Рико уже по-английски. — Там свободно, — она показала на два кресла у окна.       — Ты знаешь чешский? — шепотом спросил Моблит, склонившись к уху Ханджи. Она поставила коробку с тортом на стол рядом с миской винограда.       — Ага, стало интересно выучить. У него четкая морфология, особенно в глагольных аспектах, и компактный, но выразительный синтаксис.       Она говорила таким тоном, что Моблит вдруг тоже испытал желание приступить к изучению чешского сразу после вечеринки, или прямо сейчас пойти за уроками к Рико.       — Не знал, что ты любишь языки, — сказал он.       — Ты что! — шутливо возмутилась Ханджи. — Это же великолепно! Сама идея о том, что кто-то однажды придумал соединять звуки в слова и придал этим словам значения… — она восхищенно покачала головой. — Я знаю немецкий, французский, японский, исландский, иврит и вот теперь чешский.       — Ого, — с уважением протянул Моблит. Сам он знал только английский. В школе учил французский, но все, что помнил — как заказать кофе и извиниться.       Постепенно музыка сменилась с джаза на что-то более ритмичное и начались танцы. Болтающую с Рико Ханджи (Моблит не хотел мешать ей заводить подруг) пригласил Том Харрисон, аспирант из Тринити, изучавший нейропсихологию. В какой-то момент он наклонился к ее уху, заговорил что-то и она засмеялась. Моблит сжал кулак; желание подойти и вмешаться обожгло все внутренности, но какое он имел право? Ханджи была его подругой — наверное, он не знал, считает ли она его другом — но не его девушкой. То, что они один раз переспали, все равно не давало ему права ревновать… но он ревновал. Ужасно.       Больно было еще и потому, что на месте Харрисона мог быть он. Мог подойти раньше, а не ждать, пока Ханджи наговорится с Рико про народные обычаи в день святого Мартина. Только… стоило ли?       В конце вечера Ханджи ушла с Харрисоном. Моблит стоял у книжного шкафа, делая вид, что листает чужой фотоальбом. Уходя, Ханджи махнула ему рукой. Харрисон держал ладонь у нее на спине, и она не возражала.       Неужели так будет всегда?       Моблит был рад смотреть ей в спину, но не когда она уходила с другим мужчиной, а когда она перегоняла его, когда с легкостью перепрыгнула из бакалавриата в аспирантуру раньше всех остальных студентов, когда ее пригласили на межфакультетский семинар, хотя она была младше всех участников, когда она первой в группе разобралась с ошибкой в алгоритме обработки нейросигналов… Кто-то завидовал ей, но Моблит понимал, что таким, как она, невозможно завидовать. У него бы не получилось. Такие рождаются раз в столетие, и он должен быть счастлив уже потому, что знает ее, но он хотел большего, и мысль о том, что Харрисон будет касаться ее, целовать, слышать ее стоны и ей это понравится, ломала изнутри.       Моблит ушел с вечеринки, не попрощавшись. Вряд ли это кто-то заметил. Какой-то парень с темными кудрями уговорил Рико сыграть в карты, и она ругалась на чешском, проигрывая, кто-то уже начал собирать бокалы и искать зарядку для телефона.       Вернувшись в свою квартиру, он не знал, что делать — внутри грызла такая тоска, что хотелось выть. Нужно было попытаться чем-то заняться, но он не знал, чем. Взяв учебник, Моблит открыл его, прочитал одно предложение трижды, не понимая смысла, и захлопнул книгу. Взял бутылку пива из холодильника, отпил глоток, но оно показалось гадким и Моблит вылил его в раковину. Включил телевизор, попал на какую-то комедию, где пара обнималась — выключил и закрыл лицо руками.       Это было невозможно.       В отчаянии Моблит взял блокнот и карандаш — обычно рисование помогало, но когда начал чертить линии, понял, что рисует лицо Ханджи. На работу переключиться он тоже не мог — вся его работа была связана с ней.       Даже поговорить с кем-то о своих переживаниях он не мог — если бы позвонил родителям, они бы не поняли, а в Кембридже не завел достаточно близких друзей, а если бы и завел, не стал бы рассказывать им о Ханджи. Они могли бы передать это ей, и если бы она узнала, что Моблит в нее влюблен, и что это серьезно… он очень боялся, что тогда она перестала бы работать с ним. Если она не чувствовала того же — а он был уверен, что нет — она бы рано или поздно отдалилась, а она была нужна ему. Необходима. За три года знакомства она умудрилась стать смыслом его жизни.       Не зная, что еще можно сделать, Моблит снова взял блокнот, но вместо того, чтобы рисовать, начал писать.

✦⋆｡˚⋆༺༻⋆˚｡⋆✦

«Если бы ты знала, как я тебя люблю.

      Думаю, я влюбился в тебя с первого взгляда. Вряд ли ты помнишь этот день… а может, и помнишь, это же было твое первое занятие, так же, как и мое. Ты была в темно-синем свитере, и у тебя был серый рюкзак с нашивкой в виде молекулы серотонина. Когда ты наклонялась, чтобы что-то записать, твои волосы падали тебе на щеку, мешали и ты заправляла их за ухо. Осеннее солнце так красиво освещало твои каштановые пряди. У тебя был прозрачный пенал с черной молнией; я запомнил его, потому что через неделю ты его потеряла. На семинаре по биохимии ты искала его в рюкзаке, в карманах, а потом махнула рукой и сказала, что все равно все запомнишь, без записей, и на самом деле запомнила.       Ты, наверное, сама не знаешь, какая ты восхитительная. Нет, ты в курсе, что ты гений. Мне нравится, как ты это воспринимаешь; ты не высокомерная и не пытаешься отрицать свои таланты. Ты просто признаешь свою гениальность, как факт, как данность, как-то, что у тебя карие глаза. Каштановые волосы, карие глаза и IQ 160. Но я не только о том, что ты гений. И не только о том, что ты прекрасна.       Ты горишь. Если бы у вдохновения был человеческий облик, оно бы выглядело, как ты. Помнишь, как у Керуака: "Я люблю сумасшедших, таких, которые бешено хотят жить, бешено хотят говорить, бешено хотят спастись, которые хотят иметь все сразу"? Ты говорила о Керуаке так, как будто знала его лично. Ты рассказывала о о том, как он писал "В дороге" за три недели на рулоне бумаги, потому что не хотел останавливаться ни на секунду, что он боялся тишины, потому что в ней слышал себя слишком ясно… Я не собирался тогда читать "В дороге", и не думал, что мне нравятся такие вещи, но взял книгу в библиотеке в тот же день и прочитал за сутки. И мне понравилось, очень, но я уверен — в первую очередь потому, что понравилось тебе.       Если бы ты знала, как я был счастлив, когда ты поцеловала меня. Когда ты… я не знаю, как это назвать. Это был секс и это была вспышка сверхновой. У тебя на запястье была резинка для волос, а потом я нашел эту резинку у себя в кармане. У тебя была россыпь веснушек на лопатках и я целовал их, а ты смеялась и говорила, что тебе щекотно. Ты произносила мое имя так, что мне казалось, будто я слышу его впервые. Я не могу передать, никогда не смогу передать, в каком я был восторге, просто потому, что это ты. Ты была со мной, ты была так близко.       Если бы ты знала, как я хочу убить Харрисона за то, что он с тобой в этот вечер. Он неплохой парень, но я ненавижу его за то, что он с тобой где-то… я не хочу думать, что он делает, не хочу думать, что тебе с ним нравится. Нет, пусть тебе с ним нравится, я не хочу, чтобы тебе причиняли боль. Я хочу, чтобы ты улыбалась. Чтобы ты была счастлива.       Ты — то солнце, вокруг которого я готов строить всю свою жизнь. Всю свою систему.       Потому что это ты. Пусть ты не со мной. Все равно ты есть.       Это так глупо, да?       Если бы ты знала, как я хочу поцеловать тебя прямо сейчас.»

✦⋆｡˚⋆༺༻⋆˚｡⋆✦

2025 год, Лондон

      Отложив блокнот, Моблит откинулся на спинку стула и потер виски. За окном шумел вечерний город.       Ханджи не писала и не звонила, и, может, не должна была. Если и должна была — она, наверное, не знала бы, что сказать. Он видел, что она растерялась тогда. Она не хотела. Она вряд ли задумывалась, как звучит в ответ на «я тоже тебя люблю» то, что на самом деле она писала ИИ. Она всегда была такой… непосредственной, она говорила, что думала. Она горела так же, как шестнадцать лет назад, и почти не изменилась с тех пор, и Моблит на самом деле уже простил ее, но все равно было больно.       Если бы она знала, как.