Если бы ты знала

бог утонул в пустоте

его замом объявлено время разбрасывать камни

назови же кого-то на смену себе

не забудь запереть обветшалые ставни

♫ Кошка Сашка — Вверх

2025 год, Лондон

      Моблит проснулся от первого луча солнца, проникшего сквозь щель в шторах. Ханджи все так же спала у него на плече.       Ханджи…       Воспоминания хлынули непреодолимым потоком: ее платье на полу, ее пальцы впиваются ему в спину, он срывает рубашку так, что она с треском расходится по шву, нет времени на долгие прелюдии. Шестнадцать лет он сдерживался и вся это сдержанность разлетелась на осколки от ее «я хочу тебя».       Она действительно хотела и не стеснялась об этом говорить. Ей было хорошо… Моблит прикрыл глаза, чувствуя, как губы расплываются в совершенно дурацкой счастливой улыбке. Она сказала ему «ты мой»… назвала его потрясающим… Как и в первый раз в Кембридже, это была вспышка сверхновой.       Вдруг Ханджи негромко и отчетливо сказала:       — …аномальный всплеск в гамма-диапазоне… требует калибровки…       Моблит чуть не уточнил, какой именно протокол калибровки она имеет в виду, и не лучше ли сначала проверить исходные данные с телескопа в Паломаре, и только потом понял, что она спит. Все его существо захлестнула трепетная нежность: даже во сне эта удивительная невозможная девушка продолжала переворачивать Вселенную…       …она переворачивала Вселенную. Она меняла парадигму. Как он мог позволить себе — им обоим — переступить черту?       Как он мог не позволить, если она хотела?       За окном загудел мотор первого автобуса. В тишине комнаты прозвучал короткий вибрирующий сигнал — на планшет Ханджи приходили письма. Она нахмурилась, будто пытаясь встроить этот звук в свой сон о калибровке телескопов.       Моблит осторожно коснулся ее плеча.       — Ханджи… Входящие.       Ханджи открыла глаза и посмотрела на него с тем самым выражением «кто-ты-такой-я-в-стратосфере». Потом моргнула и сфокусировала взгляд. Внутренне Моблит сжался: вдруг она сейчас испугается или разозлится? Но Ханджи просто спокойно сказала:       — Доброе утро.       Будто то, что он в ее постели — это само собой разумеется. Будто так было всегда или, по крайней мере, очень часто, и ее это ни капли не удивляло.       — Доброе утро, — Моблит не смог не улыбнуться, но изо всех сил постарался сохранять серьезность. Хотя бы видимость серьезности. — Входящие, — повторил он, указывая взглядом на планшет. — Наверное, от Nature или фонда «Кавли».       Ханджи села, не думая о том, что она без одежды, и Моблит отвернулся, чувствуя, как к щекам поднимается жар.       — Шестьдесят три письма, — восхитилась она, взяв планшет. — Сорок два — запросы на интервью. Пятнадцать — приглашения выступить. Четыре — от рецензентов, которые месяц назад называли мою теорию «спекулятивной фантастикой»… О, а еще пресс-секретарь института сообщает, что The Times и Der Spiegel одновременно запросили эксклюзивные комментарии, и… черт, через два часа телемост с Токийским университетом!       — Я заеду домой и буду в лаборатории через час, — сказал Моблит, глянув на свою порванную рубашку на полу.       — Хорошо, — кивнула Ханджи, погружаясь в изучение японской презентации.       Будто ничего не было, но так было лучше — гораздо хуже, если бы она начала нервничать, пытаться разговаривать, пытаться понять. Может, если бы не срочные дела, то пыталась бы, но Ханджи целиком ушла в свою стратосферу, и поэтом Моблиту было легче. Он быстро оделся и ушел, и почему-то… не чувствовал какой-то горечи или тоски. Скорее спокойствие и восторг.

***

      После публикации в Nature все началось с короткой заметки в Cell Reports: ссылка на статью и пара строк о «новом подходе к биорезонансной интерпретации». Потом об открытии Ханджи заговорили в Science Advances и PNAS, и даже Lancet Digital Health упомянул ее модель в контексте нейроимпульсных исследований.       Моблит составил таблицу цитирований, но в какой-то момент перестал обновлять: слишком быстро она пополнялась.       На конференции в Лионе профессор из Тюбингена начал доклад с их графика. В Оксфорде их модель обсуждали как возможную основу для биоинтерфейсов. В Токио ее предложили включить в программу аспирантов. Посыпались приглашения на интервью, подкасты, круглые столы… Сначала Ханджи отвечала на все, потом — только на то, что казалось уместным.       Ее заметили, ее признали, она достигла успеха, но… с Моблитом они так ни о чем и не поговорили, и если сначала ее это не волновало — они оба были слишком заняты — то потом снова начало волновать. Что, если после того, как она получит Нобеля, он уйдет? Доведет ее до высшей точки и решит, что больше он ей не нужен — и что ему самому не нужно вкладываться в работу, где его не ценят так, как ему хотелось бы?

***

      В начале октября Ханджи пригласили на интервью в рамках цикла «Границы возможного», которое прошло бы в прямом эфире на международном научном канале. Ее исследование уже обсуждалось в академических кругах, но теперь его нужно было озвучить для широкой аудитории, представить ее как потенциального лауреата Нобелевской премии, объяснить суть ее работы и поговорить о будущем биологии.       Ханджи решила, что попробует справиться с этим одна. Без Моблита, потому что он и так был занят, а главное — ей хотелось проверить, насколько она способна делать что-то самостоятельно. Это было вроде бы несложно — приехать в студию и ответить на вопросы, больше от нее ничего не требовалось, она была взрослым человеком и могла с этим справиться. Если Моблит перестанет с ней работать, ей придется делать все это самостоятельно, и пора было взрослеть; слова Ретта Батлера о том, что Скарлетт «как дитя» все чаще звучали рефреном в голове и казались описывающими ее саму.       Сначала все шло хорошо: Ханджи нормально доехала, вошла в фойе и уверенно направилась к внутреннему коридору, ведущему к съемочной площадке, но у входа в студию все пошло не так — ей преградил путь один из координаторов.       — Простите, вы куда?       — В студию, — Ханджи растерянно поправила очки.       — Сейчас прямая трансляция, — сказал он, — вход ограничен. Или вы из технической группы?       — Я…       — Это доктор Ханджи Зоэ, — вдруг прозвучал над ее плечом голос Моблита. — Без нее трансляция не начнется.       Координатор замер, пробормотал извинение и, отступив, жестом указал на проход.       — Ты забыла бейдж, — сказал Моблит. — Это прямая трансляция, ты потенциальный лауреат… — он посмотрел на ее джинсовую куртку. — И нужно было надеть пиджак.       — Я же не успею переодеться, — занервничала Ханджи. — Да и не во что…       — Может, это к лучшему, — Моблит ободряюще улыбнулся. — Все нормально. Ты пришла не на показ мод, а твой эксцентричный образ добавляет изюминки.       Ханджи медленно кивнула, подумав, что так и есть — какая разница, как она одета, если важно то, что она скажет? Но, повернувшись к студии, она замерла на пороге, увидев огни софитов и камеры.       — Я проанализировала вероятные вопросы, — быстро проговорила Ханджи. — От простейших объяснений до критики методологии. Подготовила ответы с погрешностью не более трех процентов.       — Ты справишься, — сказал Моблит. — Просто говори то, что знаешь.       Знала она все — во всяком случае, если это касалось науки. Поправив очки, Ханджи вошла в студию. Таймер на экране отсчитывал последние минуты до начала эфира. Когда она села в кресло напротив ведущего, тот посмотрел на нее с легким удивлением, но ничего не сказал по поводу ее вида.       — Добрый вечер, — начал он на камеру. — Сегодня у нас в студии доктор Ханджи Зоэ — биолог, чьи исследования в области синхронизации биологических систем с космическими импульсами уже вызвали интерес в академических кругах. Доктор Зоэ, спасибо, что пришли.       Ханджи снова сосредоточенно поправила очки.       — Для меня честь быть здесь.       Сначала интервью шло спокойно. Она отвечала коротко, стараясь выражаться максимально понятно, говорила о чувствительности клеток, о ритмах, о откликах, ведущий кивал, уточнял, и все шло по сценарию, пока он не сказал:       — То, что вы рассказываете, звучит так, будто вы не просто изучаете жизнь, а управляете ее настройками. Как будто вы божество.       В студии стало чуть тише.       Ханджи нервно закусила губу — божеством ее еще не называли, хотя в целом то, что она делала, можно было сравнить с чем-то… похожим. Но с какой стати…       «Просто говори то, что знаешь», — прозвучал в сознании голос Моблита.       Что ж, это она тоже знала.       — Ваша аналогия основана на распространенном заблуждении о природе божественного, — заговорила Ханджи. — Если рассматривать основные мифологические системы, атрибуты божества сводятся к трем ключевым функциям: созидание ex nihilo, установление морального закона и дарование бессмертия.       Она подняла палец, будто рисуя в воздухе первый пункт списка.       — Во-первых, созидание: я не создаю биологические системы из пустоты, а изучаю уже существующие. Разница между мной и, скажем, Демиургом Платона или Яхве из Книги Бытия — фундаментальна. Они работают посредством слова или воли, а я с помощью масс-спектрометрии и алгоритмов анализа данных. Во-вторых, моральный закон: божества предписывают «не убий» или руководствуются принципами вроде Ma'at в египетской мифологии, а моя работа этически нейтральна. И наконец, бессмертие. Ни один из олимпийских богов или скандинавских асов не был озабочен клеточным апоптозом или теломерами. Они были по определению свободны от ограничений материи, которую я как раз и изучаю. Таким образом, ваша аналогия некорректна по всем трем параметрам.       В студии повисла оглушительная тишина. Ведущий медленно заморгал.       — Вы… приводите убедительные аргументы, доктор Зоэ, — наконец сказал он. — Но позвольте спросить иначе. Не чувствуете ли вы ответственность? Ваша работа — это шаг к активному перепрограммированию жизни, не так ли?       Ханджи стало окончательно неуютно. Она чувствовала больше, чем ответственность, она чувствовала страх, но признаваться в этом на камеры не стала бы.       — Моя работа доказывает, что клетки — это антенны, настроенные на космический фон Вселенной, что болезни — это сбой синхронизации, а старение — потеря резонанса с фундаментальными ритмами мироздания. Если научиться насильно перенастраивать эти антенны — кто будет решать, какая настройка — правильная, и какое состояние — «норма»? Это может дать человеку физическое бессмертие, лишив его способности меняться. Это может стереть тревожность, но заодно уничтожить творческий дар. Может исправить аутизм, и тогда больше не родится никто вроде Эйнштейна и Теслы. Но, — Ханджи внимательно посмотрела на ведущего. — давайте рассмотрим данные. На сегодняшний день нейродегенеративные заболевания вроде болезни Альцгеймера или Паркинсона — это приговор. Моя модель позволяет не просто замедлить этот процесс, а перезапустить механизм клеточной синхронизации и вернуть нейронам способность к самовосстановлению. Это значит, что чей-то дедушка может вернуть все свои воспоминания. Что мать с болезнью Хантингтона может увидеть, как ее дочь получает диплом, и помнить этот момент всегда. Это значит, что возможно прекратить метастазы. Это значит, что возможно восстановиться после инфаркта или паралича…       Моблит смотрел на нее через стекло будки режиссера и в который раз не мог поверить, что она реальна. Что она настоящая. Что совсем недавно она раздевала его и спала на его плече.       — Вы знаете про болезнь Вильсона? — продолжила Ханджи.       Что?..       — Это редкое генетическое заболевание, при котором медь накапливается в организме, пока не отравляет печень и мозг, — Моблиту показалось, что Ханджи посмотрела в его сторону. — Его можно было бы легко остановить, если бы диагностировали вовремя, но эту болезнь часто пропускают, пока не становится слишком поздно. Моя модель позволяет диагностировать на ранних сроках в том числе и эту болезнь… за годы до клинических проявлений. Не тогда, когда органы уже отказывают.       Моблита будто ударило током. Она помнила?.. Она правда помнила? Он не сомневался в ее феноменальной памяти, но чтобы она вспомнила об этом сейчас? Это же было для него. Про него. Вряд ли широкую аудиторию интересовали такие редкие болезни.       — Болезнь Вильсона… — повторил ведущий. — Вы знаете, моя тетя была врачом и всегда говорила, что болезнь, которую можно было вылечить, но не успели диагностировать, в чем-то большая трагедия, чем неизлечимая. Для тысяч семей, столкнувшихся с такими диагнозами, ваша работа — это возможность будущего… Спасибо. Вас не зря называют Надеждой Человечества.

***

      Свет софитов погас, техники засуетились, отцепляя микрофоны, кто-то похлопал Ханджи по плечу, кто-то сказал «блестяще» — она кивала, автоматически улыбалась, брала визитки, которые ей протягивали. Сквозь толпу увидела Моблита — он разговаривал с продюсером, и, встретившись с ней взглядом, вопросительно поднял бровь, что значило «Все в порядке? Ты поедешь со мной?». Ханджи быстро покачала головой и махнула рукой в сторону выхода.       Как она спустилась в паркинг, как завела двигатель и выехала на улицу, Ханджи почти не помнила. Дорога до дома промелькнула темным пятном.       Впервые интервью настолько выбило ее из колеи, и не потому, что ей задали вопросы о рисках ее открытия — все риски она прекрасно понимала. Но ее сравнили с божеством, и это почему-то… напугало. Это было слишком. Хотя в каком-то смысле это была правда: ее работа открывала путь к пересозданию живого и могла отодвинуть смерть так далеко, что сама концепция жизни изменилась бы навсегда.       На это Ханджи была готова, и все-таки…       Божество было чем-то огромным и непостижимым. Чем-то невозможным. Ханджи была агностиком — не отрицала то, что мир мог быть создан некой высшей силой, но считала, что это именно то, что узнать нельзя. Никак и никому. Это было вне рамок познаваемого. Но она делала то, что тоже было вне рамок… для нее — не вне рамок, для нее — возможно, но она так радикально могла все изменить… одна она, для всего мира…       Руки дрожали, когда она открывала дверь. Собственная квартира показалась незнакомой — бутафорией, декорацией к пьесе, в которой она играла не свою роль. Дереализация, мысленно сказала себе Ханджи, но от постановки диагноза легче не стало. Ее охватила мелкая дрожь, мир вокруг поплыл, все существо охватил страх — она была в бесконечности, в пространстве космоса, в безразмерной бездне, она творила эту бездну и она же не могла из нее выбраться…       Не совсем осознавая, что делает, Ханджи взяла телефон и нашла в списке контактов имя Моблита, но когда он ответил, не смогла ничего сказать — только тоненько всхлипнула.       — Я скоро приеду, — сразу же сказал он. — Сядь на пол, прислонись спиной к стене.       Ханджи съехала спиной по двери в ванную.       — Пол холодный? Ламинат или паркет?       Вроде бы не холодный. Вроде бы… она провела по полу ладонью. Вроде бы ламинат, но сказать это не получилось. Впрочем, ответа и не требовалось.       — Найди взглядом пять предметов синего цвета и назови их мне.       Ханджи услышала звук поворотника, ускорение мотора — Моблит вел машину. Поискала взглядом синие предметы: шарф на вешалке, папка с логотипом фонда «Кавли» с предложением о гранте, обложка «Nature» на кофейном столике… глобус… старый, еще университетский… повернутый к ней океаном…       Воображение тут же нарисовало, как она держит в руках этот глобус — всю планету, не создала, но может управлять, создавать, уничтожать… Ханджи снова всхлипнула.       — Я включаю дворники, — услышала она голос Моблита. — Начинается дождь. Стекло мокрое, так что свет фар других машин я вижу, как длинные полосы. Желтые, белые, красные. Слушай меня, Ханджи.       Собственное имя ненадолго помогло.       — Я поворачиваю на твою улицу. У дома №24 сломанный фонарь. Он мигает. Три секунды горит, одну — нет.       Ханджи закрыла глаза, не слыша, о чем он говорит — только его голос.       — Я подъезжаю. Вижу твое окно. Оно темное. Я сейчас буду у двери.       Вскоре в замке щелкнул ключ. Пару мгновений, и Ханджи увидела перед собой лицо Моблита. Он взял ее ладони в свои — у него были теплые руки. Прежде чем она успела что-то понять, он аккуратно заставил ее подняться, а когда она покачнулась, подхватил, обняв за плечи, и усадил на диван, сев рядом. Ханджи уткнулась лбом в его плечо.       — Ты впервые мне позвонила, — сказал Моблит ей в волосы.       Она звонила ему миллион раз, но Ханджи поняла, о чем речь. Постепенно реальность возвращалась.       — Они назвали меня кем-то вроде божества, — тихо сказала она. — Это… не знаю. Идиотизм.       — Идиотизм, — твердо согласился Моблит. — Божества не паникуют на полу в прихожей и не звонят из-за этого ассистенту, и у них точно не бывает проблем с розеткой ЛБ-40, которая вечно перегорает.       Ханджи невесело усмехнулась.       — У божеств были разные проблемы. Гефест родился хромым, Афродиту и Ареса поймали в сеть голыми, Гере изменял муж, Тору пришлось переодеться в женщину, чтобы вернуть молот, Локи родил коня Слейпнира, а Цукиёми выгнала из дома родная сестра, и это примеры только из греческой, скандинавской и японской мифологии.       — Озириса в египетской мифологии убил родной брат, — вспомнил Моблит. — И жена собирала его по кусочкам.       — Ага, и так зачала от него Гора, — кивнула Ханджи. — Но, понимаешь… я не знаю, как объяснить. Вроде бы так глупо, какая разница, с кем меня сравнили? Но…       — Но тебе кажется, что это правда?       Вопрос повис в воздухе. Моблит мгновенно о нем пожалел.       — Это неправда, но я же переписываю законы. Я их меняю. Это жутко, и я не знаю, почему. Просто жутко, — Ханджи снова спрятала лицо у него на плече. — Это за пределами, что ли.       — Я тоже думаю, что ты похожа на богиню, — тихо сказал Моблит.       — Что? — нервно фыркнула она.       — Ты сама только что сказала, какими они были. Афродита вечно не могла разобраться с любовниками. Гера вечно мстила любовницам мужа. Афина была богиней мудрости, но это не помешало ей спорить с Афродитой и Герой, о ком надпись на яблоке раздора. Я уже молчу про Иштар. Ну да, они были могущественными, но при этом разве во всем? Афродите было нельзя даже ткать, потому что ее единственным занятием было дарить любовь.       Теперь Ханджи фыркнула весело.       — То есть, я что-то вроде современной богини?       — Вроде того, — улыбнулся Моблит. — В глазах некоторых точно.       Отстранившись, она устало потерла переносицу и откинулась спиной на спинку дивана.       — Да уж… прости, я не думала, что настолько сорвусь. Я тебя сильно отвлекла? Сколько сейчас времени? — часов отсюда было не видно, но за окном определенно было темно.       — Без двадцати двенадцать, — ответил Моблит, даже не глядя на часы. — И ты меня ни от чего не отвлекла.       — Неправда, — буркнула Ханджи. — Тебе нужно отдыхать, и я не стала бы звонить, но… черт. Правда, прости.       — За что? — в его глазах отразилась нежность. — Я ждал этого восемь лет. То есть, не того, что тебе будет плохо, — быстро исправился он, — а что ты позовешь меня. Ты же обещала, и я знаю, что иногда у тебя это случается. И я очень рад, что смог тебе помочь.       Ждал… Что-то внутри Ханджи непонятно потеплело. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Она позвонила и он почти сразу приехал, не задавал вопросов, не говорил, что занят, приехал и все. Это было приятно и немного пугало, но по-хорошему.       — Моблит…       — Ты сегодня ничего не ела с обеда, — сказал он, — если не считать тех крошек от печенья в студии. И не пытайся отрицать, я видел.       — Нет, я…       — Пойдем на кухню, я сделаю тебе бутерброд с сыром, а потом тебе надо спать, завтра у нас разбор данных по клиническим испытаниям в Цюрихе, и тебе понадобятся все твои когнитивные ресурсы, чтобы найти ту аномалию в третьей когорте. Я уже подготовил графики, но без тебя я могу упустить что-то важное, — снова перебил ее Моблит.       Завтра правда был разбор данных и Ханджи правда были нужны ресурсы. И ему тоже. Пришлось сдаться и согласиться на бутерброд — в конце концов, если он сам не хочет разговаривать, зачем настаивать?