Если бы ты знала

а это созвездие — глюки от боли

закончится вой, со слезами растает

твое одиночество — добрая воля

ей тоже хреново

ее не бывает

♫ Кошка Сашка — Созвездие Белой Волчицы

2018 год, Кембридж

      Обычно Ханджи нравились лекции. Пока однокурсники стонали под грузом обязательных курсов, она пробиралась на выступления знаменитостей из Оксфорда, MIT или CERN с таким восторгом, с каким другие шли на концерт рок-звезды, занимала место в первом ряду и слушала с какой-то почти хищной жадностью, ловя каждое слово и движение профессора, а потом рассказывала Моблиту про структурную слабость изложенной теории и набрасывала возможные пути ее усиления.       Когда они стали молодыми докторами наук и уже опубликовали несколько серьезных работ, Ханджи все так же любила лекции, но уже могла сидеть в задних рядах, механически чертя в блокноте схемы синхронизации нейронов, и замирала, когда какая-нибудь брошенная как бы мимоходом фраза вроде «…что, если рассматривать сознание как побочный продукт квантовой декогеренции в микротрубочках?» — запускала в ее голове каскад новых ассоциаций. Моблит всегда посещал лекции с ней, привык к ее восторгам, но в этот раз что-то было не так.       — Сегодня в одиннадцать лекция Вайсс, — сказал он за завтраком в их обычном кафе на углу в двух шагах от кампуса. Ханджи продолжила методично разбирать на слои свой круассан и даже не подняла глаза.       Что происходит, Моблит не знал. Он просто увидел анонс на общем факультетском портале в разделе «Приглашенные лекторы», где сообщали, что в среду профессор Фрида Вайсс из Цюриха будет проводить лекцию на тему «Когнитивная архитектура: от нейрона к символу», и переслал Ханджи ссылку в их общий рабочий чат, и с тех пор у нее неуловимо испортилось настроение.       — Такое забудешь, — проворчала Ханджи.       — Если не хочешь идти, мы можем поработать над новой визуализацией для статьи, — предложил Моблит.       — Нет, мы пойдем, — она поправила очки сердитым движением. И больше ничего не сказала. Моблиту стало неуютно, хотя сердилась Ханджи не на него.       Причину ее странной реакции он понял, как только они вошли в лекционный зал. У кафедры, непринужденно беседуя с деканом, стояла Фрида Вайсс — женщина лет сорока с небольшим, в безупречном темно-синем костюме. Ее темные волосы были собраны в строгий узел. У нее был тот же разрез глаз, что и у Ханджи, та же линия бровей, тот же острый подбородок… даже то, как она стояла, напоминало позу Ханджи, полную естественной неосознанной грации.       Точно, Ханджи же когда-то говорила, что ее мать преподает в Цюрихе. Один раз, очень давно, еще на первом курсе. Имен ее родителей Моблит не знал, но знал, что они в разводе, и сделал вывод, что у Ханджи с обоими не самые теплые отношения, потому что больше она почти не упоминала родителей. Даже когда они оказались в Сент-Эндрюсе, больше говорили о ее тете, но не о матери, и то говорили потому, что это был город, где Ханджи выросла. Больше ничего, ни случайных упоминаний за ужином, ни семейных фотографий в комнате, ни телефонных разговоров, ни писем, ни подарков на Рождество… Ханджи делилась с Моблитом каждым этапом своих вычислений и научными озарениями, но о семье ничего не говорила даже спустя девять лет их знакомства.       Вопреки его ожиданиям, Ханджи не подошла к матери и даже не кивнула ей, равно как и не кивнула профессор Вайсс. И села сзади на самых верхних рядах. Моблит, как обычно, сел рядом, чувствуя себя крайне странно.       Лекция шла спокойно — Ханджи смотрела на слайды и быстро набрасывала в планшете формулы и тезисы, профессор Вайсс говорила ясно и логично, и выводила на доске сложные модели, при этом не глядя на верхние ряды.       Все началось, когда лекция подходила к концу.       — Таким образом, — сказала профессор Вайсс, — мы видим, что предсказуемость и стабильность входных данных — ключевой фактор для формирования любой сложной системы, будь то искусственный интеллект или развивающееся сознание. Депривация стабильного стимула на ранних этапах может привести к необратимым искажениям во всей архитектуре.       В зале повисла пауза перед аплодисментами, но тут прозвучал голос Ханджи.              — Профессор, позвольте вопрос по методологии.       Фрида Вайсс кивнула с вежливой отстраненностью.       — Конечно.       — Ваш тезис о «необратимости искажений» основан на исследованиях сенсорной депривации в контролируемых условиях, — Ханджи поправила очки тем самым нервным жестом, который Моблит идеально помнил, — но вы не учитываете фактор компенсаторных нейронных сетей, которые формируются в условиях переменчивой, но богатой стимулами среды. Адаптивность системы может быть не снижена, а, напротив, перенаправлена на решение более сложных задач, таких как распознавание непредсказуемых паттернов.       Привычно Моблит перевел ее речь на человеческий язык, и ему стало еще более неловко. Это значило, что… ребенок, лишенный материнской заботы, обречен быть неполноценным, но на самом деле его мозг просто учится работать по-другому, и он становится сильнее в другом, начиная видеть вещи, которые обычные люди не замечают.       Фрида нахмурилась.       — Компенсаторные сети — это не оптимальная, а вынужденная архитектура, — парировала она. — Они требуют больших энергозатрат и не отменяют изначального дефекта.       Моблит поправил воротник. Они переходили на личности. Только что профессор заявила, что все успехи Ханджи — просто попытки доказать, что у нее нет неполноценности брошенного ребенка, меж тем как эта неполноценность, по мнению профессора, есть, и он надеялся, что Ханджи не поймет подтекста — она редко улавливала подобные нюансы.       — Дефект — это оценочная категория, не научная, — мгновенно откликнулась Ханджи. — С точки зрения функциональности, система, способная работать в условиях хаоса, может превзойти систему, зависящую от стабильности. Вопрос не в дефекте, а в критериях оптимальности, которые вы выбираете.       Их взгляды скрестились через весь зал. Ханджи прекрасно все поняла, и сказала, что мать не имеет права судить ее по своим критериям, потому что ее «здоровый» стандарт к ней неприменим — Ханджи создала собственную систему ценностей, работает в условиях, которые мать считает невозможными, и работает лучше, чем те, кого мать считает «нормальными». Моблит испытал гордость за нее — она говорила о детских обидах, но говорила, как ученый, указывающий коллеге на фундаментальную ошибку… но это значило, что Ханджи давно смирилась и не надеялась на материнскую любовь.       — Вы предлагаете отказаться от самого понятия нормы, — голос Фриды Вайс стал опасно-тихим. — Это ведет к релятивизму, где любая дисфункция может быть объявлена альтернативной конфигурацией. Где тогда границы патологии?       Моблит почувствовал, как по спине пробежал холодок. Фрида ушла в защиту, но это был грязный риторический прием — она намеренно доводила мысль Ханджи до абсурда, подменяя суть клинической патологией. Это значило примерно, что, согласно логике Ханджи, завтра кто-то может объявить шизофрению «особым взглядом на реальность», а еще — что ей проще обвинить дочь, чем признать, что сама была неправа.       — Границы определяются не соответствием гипотетическому идеалу, а способностью системы достигать поставленных целей, — слегка покраснев, парировала Ханджи. — Если система, выращенная в хаосе, решает задачи, недоступные стабильной системе, по какому праву мы называем ее дефектной? По праву большинства?       Ханджи, наоборот, атаковала, и Моблит был готов аплодировать ей стоя; прямо сейчас она бросила матери в лицо утверждение: я могу то, чего не могут «идеальные», и какое право ты имеешь меня судить, если я — живое доказательство того, что твоя якобы норма не работает?       — По праву энергоэффективности, — холодно отрезала Фрида. — Ваша «гениальная система, выращенная в хаосе» — это вечный двигатель, сжигающий себя ради выживания. Она не превосходит оптимальную архитектуру. Она вынуждена быть сложнее, чтобы компенсировать полученные травмы. Это не эволюция, доктор Зоэ. Это инвалидность.       Ханджи побледнела. У Моблита покраснели уши — они окончательно перешли на личности и даже дошли до оскорблений. Мать буквально заявила Ханджи, что все ее способности и вся ее жизнь — патология, потому что она научилась игнорировать боль и истощение, выдавая это за силу, и рано или поздно перегорит. Он инстинктивно выпрямился — настолько захотелось встать между ними, заслонить Ханджи собой от ядовитого взгляда ее матери и сказать что-то, что заставит эту женщину замолчать. Моблит обязательно сделал бы так, если бы они были не в лекционном зале у всех на виду.       — Вы смешиваете причину и следствие, — голос Ханджи впервые дрогнул. — И путаете адаптацию с поломкой. Возможно, именно неспособность отличить одно от другого и есть главная методологическая ошибка вашей школы.       Она тоже перешла на личности, заявив, что неполноценная не она сама, а ее мать, и что проблема не в ней, а в матери, и это был удар ниже пояса. Наконец-то она дала сдачи, и на это профессор никак не ответила, начав медленно собирать свои бумаги.       — Блестящая демонстрация компенсаторного механизма, доктор Зоэ, — произнесла она, глядя прямо на Ханджи. — Жаль, что вся ваша энергия уходит на отрицание очевидного.       Она развернулась и вышла из зала. Аплодисменты так и не раздались.       Ханджи плюхнулась на свое место, гневно фыркнула и бросила в сумку свой планшет. Моблиту ужасно захотелось ее обнять, как тогда, на пляже Северного моря — прошло пять лет, но она все еще была тем потерянным ребенком, которого он тогда в ней увидел.       — Пойдем, — тихо сказал он, — купим тебе капучино с кленовым сиропом, который ты вроде бы не любишь, но всегда пьешь, когда злишься.       — Это гастрономическое варварство, — печально усмехнулась Ханджи.       — Зато он сладкий.       — Да, углеводы не помешают, — она устало поправила очки. — Идем.

***

      Золотая осень застыла на грани увядания. Над Кембриджем нависало молочно-белесое небо, обвивающий стены плющ горел багрянцем и медью, где-то вдали, за зубчатыми крышами, плыл неторопливый перезвон колоколов, растворяясь в хрустальной тишине.       Когда они вышли из здания, то почти столкнулись с Фридой Вайсс — та стояла, прислонившись к стене, и курила электронную сигарету. Казалось, она ждала. Ханджи замерла, непроизвольно сжав локоть идущего рядом Моблита.       Фрида отняла сигарету от губ и посмотрела на дочь.       — Ты была блестяща, Ханджи, — сказала она неожиданно тихо. — И совершенно невыносима. Прямо как я в твои годы.       — Ты и сейчас такая, — Ханджи вздернула подбородок. — Блестящая и невыносимая.       — Возможно, — Фрида снова прикурила. — Но я, по крайней мере, не романтизирую последствия своих решений.       — А я романтизирую? — ее пальцы крепче сжались на руке Моблита, с локтя соскользнув на предплечье, где под свитером был полученный три года назад шрам. Ему хотелось развернуться и заслонить ее собой или увести, но снова было нельзя — он мог только стоять и слушать.       — Ты строишь из этого нарратив, — сказала Фрида. — «Брошенная дочь, преодолевшая травму»…       — Неправда, — Ханджи встряхнула головой. — Я возразила тебе просто потому, что ты была неправа! Не думай, что я здесь рыдаю в подушку! У меня есть дела поважнее!       Значит, рыдает в подушку? По спине Моблита пробежал холодок — возможно, это была не просто метафора. Фрида замерла с сигаретой на полпути ко рту и уголки ее губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.       — Я не думаю, что ты рыдаешь в подушку. Я думаю, что ты вообще не позволяешь себе плакать. И в этом мы с тобой, к несчастью, очень похожи.       Моблиту стало муторно и холодно, будто его самого лишили чего-то важного. Как можно было говорить такое собственной дочери?       — Именно, — отрезала Ханджи. — К несчастью.       Потушив сигарету, Фрида посмотрела на Моблита.       — А он кто? Твой телохранитель? Ассистент? Или нечто статистически значимое в твоей системе координат?       Прозвучало это, как пощечина. Моблит выдержал ее взгляд.       — Соавтор, — четко проговорил он вместо затихшей Ханджи. — И координатор проекта.       — Координатор, — с иронией повторила Фрида, переведя взгляд на дочь. — Надеюсь, твой проект включает протоколы для непредвиденных обстоятельств. Эмоциональная вовлеченность — известный источник системных ошибок.       — Я сама разберусь, — вспыхнула Ханджи.       — Разумеется, — Фрида медленно кивнула. — Ты всегда разбираешься сама. Это твоя базовая настройка… Удачи, доктор Зоэ.       Развернувшись, она ушла, держась очень прямо. Ханджи поняла, что вцепилась в Моблита слишком сильно и разжала руку.       — Черт, прости, у тебя синяки будут, — пробормотала она.       Что ей сказать насчет всего этого, он не знал, и просто коснулся ее локтя.       — Не будет синяков. А если и да, ерунда. Идем пить твой варварский кофе, и я куплю тебе… хочешь торт?       — Я сама куплю, — как обычно, возразила она.       — Ханджи, — Моблит прикрыл глаза, — ты только что провела публичный анализ своей травмы, и выиграла спор, используя методологию собственной матери как оружие. Позволь мне хотя бы купить тебе чертов торт.       Ханджи издала невеселый смешок.       — Ладно.       Моблит думал, что за капучино Ханджи разговорится, расскажет про мать, про обиду, хоть про что-то, но она просто молча пила, погрузившись в себя, потом еще неделю ходила грустная, а потом стала такой, как всегда. Спрашивать сам он не решился.

***

2019 год, Уэльс (Кардифф — Абертилли)

      Кардифф встретил их солнцем, полным морской соли, криками чаек и запахом барбекю. Над Бристольским заливом в небе гордо зависли белые кучевые облака.       Они приехали сюда на NeuroFusion 2019 — одну из самых престижных конференций года, где доклад Ханджи о биорезонансной модели вызвал дикий ажиотаж. После ее выступления к трибуне выстроилась очередь из профессоров Оксфорда, MIT и представителей фармакологических гигантов. Ханджи договорилась с Оксфордом о совместных, но не эксклюзивных исследованиях, получила от MIT доступ к их новейшему оборудованию для спектроскопии, а японским исследователям заявила, что условия сотрудничества им вышлет ее ассистент — и на том ушла.       Теперь они сидели в крошечном кафе на набережной, за столиком под потрепанным соломенным зонтиком, и Моблит наблюдал, как Ханджи механически ковыряет вилкой в тарелке с рагу из баранины и лука-порея, которое он ей навязал, зная, что она вряд ли станет выбирать еду сама.       — Ешь, — сказал он. — Ты и так пропустила завтрак, и твои запасы гликогена исчерпаны два часа назад. Сейчас ты работаешь на кортизоле и чистой силе воли.       Ханджи отправила в рот кусочек мяса.       — Ты видел, как держал мою статью тот профессор из Киото с бровями, похожими на гусениц шелкопряда? — фыркнула она. — Как будто это была священная сутра. Ну или зараженный биоматериал.       — Признавайся, ты специально использовала термин «нестабильность фон Неймана», когда заметила, что он не успевает за твоими слайдами? — усмехнулся Моблит.       — Может быть, — протянула Ханджи. — Но это действительно уместный термин.       — Жестоко, — не без гордости сказал Моблит. — Но эффективно. Кстати, о терминах, — он указал вилкой на ее тарелку. — Моя мама называет это «cawl». Говорит, что идеальное рагу должно быть таким густым, чтобы ложка стояла, и всегда оставляет кастрюлю на ночь на плите, а утром добавляет свежей зелени.       — Точно, — вспомнила Ханджи. — Ты же из Уэльса.       — Ты помнишь, — он почти радостно заулыбался. — А я думал, что тогда, в Сент-Эндрюсе, ты слышала только море.       — Кажется, я пока не жаловалась на память, — оскорбилась она.       — Это говорит мне человек, который забывает про еду.       — Это же не информация!       — И про время начала симпозиумов.       — Их переносили! — Ханджи ткнула вилкой в его сторону. — Лучше скажи, откуда именно ты из Уэльса.       — Из Абертилли, — взгляд Моблита стал мечтательным. — Это маленький городок на берегу. В пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома — скала, на которой кто-то в середине прошлого века нарисовал гигантского белого дракона. Местные говорят, что это граффити, но в детстве я был уверен, что он защищает бухту от злых духов. Родители до сих пор там живут, — он посмотрел на Ханджи. — Если хочешь… мы можем заехать сегодня. У нас есть время.       Почему-то Моблит думал, что она откажется или будет стесняться, но она просто сказала:       — Конечно, заедем.

***

      Дом семьи Бернер стоял на склоне холма, откуда открывался вид на море. Это было двухэтажное каменное здание из темного валлийского сланца, поросшее у основания плющом, с садом, заросшим лавандой, шалфеем и мятой. По пути сюда Ханджи вспоминала, что знает о его родителях — все, что сам Моблит ей говорил: отец консультирует фармацевтические компании по логистике, мать оставила преподавание биологии, но до сих пор ведет гербарий. на каждое Рождество они дарят ему одну редкую книгу и что-нибудь практичное. Сестра умерла, когда ему было шестнадцать. Вроде бы больше он ничего не рассказывал.       Машина еще не успела полностью остановиться у каменной ограды, как парадная дверь распахнулась — о приезде сообщили заранее. Мужчина в твидовой куртке определенно был отцом Моблита, но внешне Моблит больше походил на мать, милую женщину в простом льняном платье, которая быстро вытерла руки о фартук. У нее были такие же светлые волосы и добрые глаза. Ханджи поймала на себе ее взгляд — почему-то не оценивающий, скорее заинтересованный. Они оба смотрели на нее заинтересованно, пока с помощью Моблита Ханджи выходила из автомобиля.       — Мама, папа, — сказал он, подведя ее к ним, — это Ханджи Зоэ. Моя коллега и соавтор… И мой друг.       Миссис Гвен Бернер не стала ждать, пока Ханджи протянет руку для рукопожатия, а шагнула вперед и обняла ее. Ханджи зависла, не зная, что делать, но тут же ее отпустили.       — О, прости мою старомодность, дорогая, я просто так рада наконец встретить тебя. Моблит так много о тебе рассказывает, что я чувствую, будто знаю тебя годами.       Много? Ханджи снова растерялась. Мистер Иэн Бернер пожал ей руку.       — Ханджи, добро пожаловать в наш дом.              Улыбался он очень похоже на Моблита. Ханджи поправила очки.       — Спасибо, я… я тоже рада с вами познакомиться, — звучало это как-то глупо, но они не обиделись.       — Вы, наверное, устали с дороги, — снова заговорила Гвен. — Вы же останетесь поужинать? Мы не отпустим вас голодными!       У Ханджи даже не возникло мысли ей возразить, хотя как себя вести, она все еще не знала. Обычно ей было легко общаться с людьми, а сейчас система дала сбой.       — Это… очень любезно с вашей стороны, — нашлась наконец Ханджи.       — Отлично! — просиял Иэн. — Идемте в столовую, все уже готово. Моблит, поможешь донести хлеб?

***

      Столовая была маленькой и уютной, с большим дубовым столом и разными стульями. Над столом висела люстра из кованого железа. Одну стену почти целиком занимал громадный буфет с множеством кружек, чашек и тарелок, другую — книжные полки, где научные монографии по биологии соседствовали с сборниками валлийских поэм, детективами и альбомами по садоводству.       Моблит отодвинул Ханджи стул и она села, завороженно глядя на то, как Гвен расставляет на столе тяжелые керамические тарелки. Кроме них, здесь уже стояла плетеная хлебница, рядом в масленке лежало золотистое сливочное масло, а в крошечной баночке-погремушке алело домашнее варенье из ревеня. В графине с водой плавали дольки лимона и несколько листиков мяты.       Далее Ханджи стала свидетелем удивительно домашней сцены. Иэн расставил высокие стаканы для воды, Моблит разложил вокруг тарелок столовые приборы, Гвен принесла супницу, которую муж тут же забрал у нее и установил на специальную подставку в центре стола. Миссис Бернер вернулась с деревянной разделочной доской, уставленной толстыми ломтями домашней ветчины.       — Моблит, помоги с хлебом, — кинул Иэн, и тот мгновенно встал, чтобы вскрыть хлебницу, и, отломив большой кусок, положил на маленькую дощечку рядом с тарелкой Ханджи. Пока он это делал, Иэн ушел на кухню и вернулся с дымящейся чугунной сковородой, в которой соблазнительно потрескивал запеченный картофель с румяной корочкой. Прямо рядом с тарелкой Ханджи Гвен решительно поставила кувшин с густым мятным соусом.       — Чтобы не тянуться, дорогая, — пояснила она.       Моблит, видя, что кувшин стоит чуть неудачно, молча передвинул его на сантиметр, поставив прямо перед ее прибором.       Не то чтобы Ханджи раньше никогда такого не видела, но в кино — это немного другое. У нее даже проснулся обычно дремлющий аппетит.       Когда все утолили первый голод, Иэн спросил:       — Ханджи, как вам ягненок?       Застигнутая врасплох с полным ртом, она быстро прожевала и задумалась, стараясь найти подходящие слова, которые не звучали бы как сухая констатация факта.       — Он очень… нежный. И трава… розмарин… создает оптимальный ароматический профиль.              Гвен радостно засмеялась.              — Слышишь, дорогой? «Оптимальный ароматический профиль»! Я всегда знала, что мой розмарин — не просто сорняк! Между прочим, это тот самый куст, который Моблит в десять лет пытался выкопать, чтобы отнести в школу на урок биологии. Он был уверен, что это ботаническая редкость.       Моблит покачал головой.       — Мама, я же просил тебя забыть эту историю. Я тогда половину сада перекопал в поисках самого совершенного экземпляра.       — Ханджи, — повернулся к ней Иэн, — в детстве вы тоже проявляли интерес к науке, верно?       — Я в ней жила, — Ханджи пожала плечами. — Выросла в Сент-Эндрюсе, там университет…       — В Сент-Эндрюсе, наверное, прекрасные условия для исследований? Море, воздух… — мечтательно сощурился Иэн.       Ханджи задумалась.       — Когда мне было семь, — сказала она наконец, — я провела исследование по изучению эффективности кормления городских птиц. Я разделила их на три когорты: первая получала хлеб, вторая — специализированный корм из зоомагазина, третья — остатки овсяной каши, которую Элис варила по утрам… Элис — это моя тетя, — объяснила Ханджи, вспомнив, что они не знают. — Я вела подробный учет посещаемости кормушки, веса подобранных образцов и даже пыталась фиксировать вокальную активность. Результаты были статистически значимы. Овсяная каша привлекала наибольшее количество особей, но корм из зоомагазина обеспечивал максимальную энергетическую эффективность. Хлеб оказался наихудшим вариантом. Я оформила выводы в виде отчета и отослала матери в Цюрих. Она ответила рецензией на две страницы, где указала на методологические ошибки в моем подходе к сбору данных.       В наступившей тишине был слышен только треск дров в камине.       — Должно быть… это было очень интересное исследование, — тихо сказал Иэн.       — Да, — просто ответила Ханджи. — Оно помогло мне понять важность контрольной группы.       — Дорогая моя… — каким-то странным голосом спросила Гвен. — А ты помнишь, какая птица тебе больше всего нравилась? Которая была симпатичнее других?       Так обычно говорили с детьми, но Ханджи не обиделась, а задумалась — вопрос был интересным. Синицы ей определенно нравились больше воробьев, а воробьи — больше голубей, голуби были глупыми и нахальными. Сороки были шумными, хотя и забавными. Но была еще птица…       — Вороны, — сказала Ханджи. — Они прилетали не ради еды, а просто смотрели. Мне нравилось за ними наблюдать. Не знаю, почему.       — Вороны правда самые умные, — улыбнулась миссис Бернер. — А друзья у тебя там были?       — Были, — немного удивилась Ханджи. — Они до сих пор мои друзья. Эрвин был моим соседом и мы с детства играли вместе, потом я пошла в школу и подружилась с Леви. Моблит, ты же их помнишь, правда?       — Да, конечно, — кивнул он.       — Ах да, — вспомнила Ханджи. — Эрвин Смит сейчас руководит консалтинговой компанией в Эдинбурге, а Леви Аккерман — инспектор Скотленд-Ярда.       Иэн оживился.       — Консалтинговая компания, говорите? Не скажете, в какой именно сфере? Я сам уже двадцать пять лет кручусь в этом бизнесе. Правда, моя контора специализируется на логистике для фармацевтики.       — Он помогает стартапам выходить на международный рынок.       — А, стратегический консалтинг! — с одобрением кивнул Иэн. — Прекрасное дело. Ну что, Гвен, может, предложим гостям твой знаменитый яблочный крамбл?       Остаток ужина прошел в спокойных непринужденных разговорах — о саде, о книгах, о планах на ремонт университетской библиотеки. Ханджи даже задала Иэну вопрос о цепочках поставок медицинских радиоизотопов, чем привела его в полный восторг.       Моблит молча наблюдал за этим, чувствуя смесь облегчения, гордости за нее и щемящей боли от всего услышанного. Она же даже не поняла, что когда рассказала про свое исследование птиц — призналась в том, что была совершенно одинокой. Он почему-то очень легко представил себе ту Ханджи — маленькую, худенькую и в слишком больших очках. Как она изучает кормушку, как сосредоточенно морщит лоб, взвешивая корм, как тщательно записывает каждую цифру, как потом читает две страницы критики от собственной матери. Моблит ненавидел Фриду Вайсс за этот ответ.

***

      Когда ужин подошел к концу, Моблит механически помог отнести посуду, а потом, ни к кому не обращаясь, вышел из дома. Ханджи как раз помогала миссис Бернер мыть посуду — точнее, вытирала тарелки, когда увидела, как за окном в сгущающихся сумерках растворяется его силуэт.       — Миссис Бернер…       — Просто Гвен, милая.       — Гвен, — растерянно повторила Ханджи. — Моблит…       — Ах, — Гвен тоже глянула в сторону окна. — Он пошел к Мэйси. На кладбище.       — Ой, — тихо сказала Ханджи.       Положив мокрую тарелку обратно в раковину, миссис Бернер повернулась к ней.       — Он не грустит, дорогая. Ну, не только грустит. Это для него… как поговорить с сестрой. Поделиться новостями.       Словно вспомнив о чем-то срочном, она развернулась к шкафу и принялась переставлять банки с крупой. Ханджи повесила полотенце на спинку стула и так же бесшумно, как и Моблит, выскользнула за дверь, чудом вспомнив о куртке.

***

      Кладбище на склоне холма было старым, но ухоженным. Под ногами хрустел серый гравий. Памятники были разными, от покрытых лишайником готических стел до простых гранитных плит, между которыми рос вереск и дикий тимьян. За вершины кипарисов и ясеней цеплялись последние лучи заката.       Ханджи увидела Моблита издалека — склонив голову, он стоял у светлой гранитной плиты, и сам казался одним из памятников. Ей не стоило вмешиваться, нужно было просто уйти, но он выглядел таким одиноким, что уйти Ханджи не смогла и осторожно, стараясь быть бесшумной, шагнула вперед.       — …и я не знаю, что с этим делать, Мэйс, — услышала Ханджи. — Я слушал ее и мне хотелось сойти с ума. Я знал, что у нее не все в порядке в семье, но если бы я в семь лет провел исследование и отослал отчет маме, а она прислала бы мне рецензию… я бы, наверное, перестал говорить. Совсем. А она… она просто приняла это как данность и продолжила работать. Как будто так и должно быть…       Он говорил о ней? С сестрой — о ней?       Под ее ногой хрустнул гравий. Моблит медленно обернулся.       — Я не подслушивала! — быстро сказала Ханджи. — Я просто… — что «просто»? Просто притащилась за ним на кладбище, потому что… почему вообще?       Немного помолчав, Моблит кивнул на плиту.       — Познакомься, — тихо сказал он, — это Мэйси.       Девочка на снимке была светловолосой, как и Моблит, с двумя небрежными косичками, немного застенчивой улыбкой и озорным огоньком в глазах.       — Привет, Мэйси, — так же тихо проговорила Ханджи. Ей должно было быть неловко, но почему-то уже не было.       — Она очень любила животных, — начал Моблит, глядя на фотографию. — Всех. Даже пауков в саду. Однажды нашла лисенка с подбитой лапкой и две недели прятала его в сарае, пока тот не выздоровел… А еще она терпеть не могла, когда я утыкался в книги, и таскала меня за собой гулять. Говорила, что я слишком бледный и мне нужен воздух. Она была очень настойчивой. Ты бы ей понравилась.       — Она… — голос у Ханджи дрогнул. Она понятия не имела, как утешать тех, кто пережил потерю. Ее бабушки и дедушки умерли до ее рождения. Дедушка Эрвина умер, когда Эрвину было восемь и тогда Ханджи не задумывалась о правильности утешений. Леви вырос с дядей Кенни, его мать умерла, когда он был еще младенцем, а отца Леви не знал. У Ханджи совершенно не было опыта, анализу ситуация не поддавалась и она сказала первое, что пришло в голову:       — Думаю, она была очень хорошей.       Моблит слабо улыбнулся.       — Да, она была очень хорошей, и… и если бы ты знала ее, когда тебе было семь, она не позволила бы тебе быть одинокой.       — Я была одинокой? — окончательно потерялась Ханджи.       У него в глазах отразилось что-то странное — будто она его чем-то обидела, и она хотела спросить, что случилось, но вдруг Моблит шагнул к ней и крепко обнял, зарываясь носом в волосы. Ханджи застыла, перестав понимать происходящее. Она была одинокой. Он расстроился, потому что она изучала птиц? Настолько, что говорил об этом с умершей сестрой? Это правда было так важно?       Про то, что одиночество — это проблема, Ханджи знала, но не ассоциировала это с собой. Она сердилась на мать за то, что та ее оставила, но не проводила параллелей с одиночеством. У нее же была Элис. У нее был Эрвин. Потом Леви. Ей и с птицами было на самом деле неплохо.       — Ты помнишь, что чувствовала, когда получала ту рецензию? Не о том, что ты подумала о методологии, а что ты почувствовала? — спросил Моблит, отстранившись так, чтобы видеть ее лицо. — Тебе было больно? Или… пусто? Как будто тебя нет?       — Да я… — Ханджи моргнула. — …не знаю. Кажется, было обидно. Я составила идеальную классификацию, вывела энергетическую эффективность, доказала, что интуитивный выбор проигрывает оптимизированному решению и хотела… чтобы мать увидела стройность модели и признала красоту выведенной мной зависимости. Это была моя первая по-настоящему выстроенная теория, а она назвала это сырыми данными, поэтому… да, было обидно.       — Ханджи, тебе было семь! — Моблит покачал головой. — Для семи лет эта теория невероятная, и любая другая мать на свете распечатала бы этот отчет и повесила на самое видное место! Господи, — он снова обнял ее. — Как же я хотел бы быть твоим другом тогда. Я бы каждый день спрашивал, какие новые данные ты получила, помогал бы тебе взвешивать корм и рассказывал бы всем, какая ты гениальная.       — Ты сейчас мой друг, — пролепетала Ханджи.       Моблит обнял ее еще крепче.       — Да. Я твой… друг. Всегда им буду.