Если бы ты знала

я закрываю сезон охоты

сцена пустая, прожектор потушен

над головою колеблются своды

выйдите вон и не лезьте мне в душу

♫ Кошка Сашка — Сезон охоты

2025 год, Лондон

      Последние лучи солнца прятались за кирпичными фасадами домов. Осень уже вошла в свои права: листья облетали с деревьев, стелясь под ноги золотистым ковром, и ветер пах обещанием дождя.       Чтобы отпраздновать успех Ханджи, Эрвин мог снять весь ресторан «Gordon Ramsay», но она не любила показуху и устала от публичности, так что они с Леви отмечали ее прорыв в баре «Королевские конюшни», где обычно встречались, устроившись за столиком в углу. Леви пил чай — и из любви к напитку, и чтобы оставаться единственным трезвым, Эрвин — пиво, а для Ханджи они заказали белое вино. Моблит отказался идти с ней, сказав, что у него есть дела. Какие, он не сказал, а Ханджи не спросила.       — Какая-то ты слишком кислая для человека, которого «Scientific American» назвал звездой новой эры нейронауки, — усмехнулся Леви. — Устала, четырехглазая?       Ханджи поправила очки. Прозвище звучало обидно, но она никогда не обижалась и постепенно это стало дружеской кличкой: они с Леви были знакомы с начальной школы. Он пытался ее дразнить, она не реагировала, потом однажды он попросил дать ему списать, и Ханджи дала, ей было не жалко, и они сами не заметили, как начали дружить.       С Эрвином все получилось еще проще. Эрвин даже учил ее целоваться и именно он стал ее первым мужчиной, но ни для него, ни для нее это с самого начала ничего не значило. Ханджи знала, что он воспринимает ее другом; потом он женился на Марии и все стало совсем просто, никто ни о чем не жалел. Ханджи была за него искренне рада, и за Леви тоже. И они за нее.       Они имели право видеть, что ей грустно.       — Устала, — призналась Ханджи. — Но дело не в этом. Я… наверное, запуталась.       — В расчетах? — усмехнулся Эрвин.       — Нет, это… — она задумчиво прикусила губу. — Сложнее.       — Сложнее твоего биорезонанса? — вскинул бровь Леви.       — Я сама удивилась, — Ханджи отпила глоток вина. — Но да. Понимаете, Моблит…       Она рассказала им все то же самое, что Нанабе: про свою ошибку, его признание, ее уточнение, его обиду, изучение материала, поцелуй-эксперимент, наконец — то, что он сказал, чтобы она не беспокоилась и он в порядке, но явно врал. Лица у Эрвина с Леви менялись примерно так же, как у Нанабы.       — Я думал, — сказал Эрвин, — что вы встречаетесь.       — Я вообще думал, что у вас гражданский брак, — сказал Леви. — Вы будто женаты. Серьезно, он ведет себя, как твой муж. Даже клинера тебе заказывает, и все о тебе знает…       — Да знаю я, что он все обо мне знает! — огрызнулась Ханджи; она понимала, что неправа, но напоминания в духе «Моблит помнит о тебе каждую мелочь» начинали раздражать благодаря Нанабе, которая каждый разговор теперь сводила к этому.       — А ты о нем что знаешь? — спросил Леви.       Ханджи задумалась. Она точно знала его имя, и что ему тридцать четыре — потому что ей было тридцать два, а он был на два года старше. Он родился двадцать четвертого апреля, это она тоже помнила, она вообще очень хорошо запоминала разную информацию.       — Какого цвета у него глаза? — Эрвин подпер щеку рукой, внимательно глядя на Ханджи.       — Карие, — гордо заявила она; это разглядела недавно, но признаваться не собиралась.       — Какой он любит кофе? — спросил Леви.       Этого Ханджи не знала. Обязательно бы запомнила, если бы Моблит ей сказал, но он не говорил, а ему в чашку она не заглядывала.       — У него есть хобби? — спросил Эрвин.       — Он рисует… это что, викторина? — вспыхнула Ханджи. — Если бы он рассказал мне, я бы знала! Он ничего не рассказывал!       — А ты не спрашивала, — Леви покачал в руке чашку. — Это немного… нечестно, тебе не кажется?       — Он тоже меня ни о чем не расспрашивал, — насупилась Ханджи. — Я просто ему рассказала. Почему он не мог так же?       — Может, не думал, что ты услышишь? — предположил Эрвин. — Или посчитал, что это незначительно. Или хотел рассказать, а ты начала говорить что-то, например, про то, как у улиток устроена нервная система, и почему она тебе кажется более логичной, чем у млекопитающих. Или про то, что ты прочитала в энциклопедии, что вода может существовать в пятом агрегатном состоянии, и теперь хочешь проверить, правда ли это.       — Но это правда, — мгновенно загорелась Ханджи. — У воды есть несколько фазовых состояний, выходящих за рамки классической триады, и помимо твердого, жидкого и газообразного, существует сверхкритическое состояние — при температуре выше 374°C и давлении свыше 22 мегапаскалей…       — Вот видишь, — сказал Леви, — так это и происходит. Когда-то я хотел сказать тебе, что мне нравится Лиз из 8В, и уже даже начал, сказал что-то про ее сережки, которые похожи на кристаллы, а ты вспомнила, что читала про кристаллы, которые растут в форме додекаэдра, и что это может быть связано с симметрией в природе, начала рисовать их на обложке тетради, и я решил, что Лиз подождет.       Ханджи нервно засмеялась.       — Я не хотела.              — Конечно, не хотела, — примирительно сказал Эрвин. — Ты очень увлеченный человек, ты всегда в потоке, у тебя IQ 160…       — В общем, удивительно, как Моблит тебя терпит, — фыркнул Леви. — У него точно какие-то проблемы.       — Нет у него никаких проблем, — неожиданно для себя обиделась Ханджи.       — Как минимум одна есть, — Леви указал на нее. — Вот эта очкастая растрепанная гениальная проблема, которую в конце вечера мне придется тащить на своем горбу в квартиру, где даже в холодильнике стоит то, что купила не она, а ее ассистент.       — Не придется меня тащить, — буркнула Ханджи, отодвигая от себя бокал вина. — Такое было только один раз на выпускном, я еще не знала свою меру.       — Угу, — кивнул Эрвин. — Даже тогда ты не танцевала на столе и не приставала к какому-то парню, а цитировала наизусть Тита Лукреция. На латыни. Таким тоном, будто защищаешь диссертацию. Девчонки подумали, что ты вызываешь дьявола.       Ханджи засмеялась — это воспоминание было приятным, и постепенно разговор съехал с темы Моблита на смешные случаи из детства.       Но поговорить с ним все равно было нужно. Он сам пресекал ее попытки начать, и все-таки было как-то неправильно общаться с ним так, как всегда, после всего, что было. Хотя он говорил принять его чувства, как данность, все равно так было нельзя, а как ответить и чем — Ханджи понятия не имела. Любовь, насколько она успела узнать, должна была быть не просто партнерством, сексом и совместной работой. Любовь подразумевала создание семьи, общий дом, детей, ласковые слова, готовку завтраков и ужинов, поездки в отпуск, визиты к родителям и прочие вещи, которые были нормой. Ханджи же ненавидела само слово «норма», не хотела детей, не умела говорить ласково, не знала, как проявлять чувства именно во влюбленном ключе, и по всем параметрам в этом плане Моблиту не подходила. От нее обычно у него были только проблемы. И Нобелевская премия, но это было скорее компенсацией за годы титанических усилий.       Она же даже не знала, какой он пьет кофе. Зная его самого шестнадцать чертовых лет, не знала такой вроде бы мелочи… и не только. Ханджи задумалась, и, пока Эрвин с Леви обсуждали что-то свое, вынула телефон и загуглила «насколько хорошо вы знаете своего партнера».       Первая же ссылка выдала тест на сорок вопросов.       1. Где ваш партнер родился?       В Абертилли, гордо подумала Ханджи, поставив себе мысленную галочку. Следующий вопрос был сложнее.       2. Какая девичья фамилия его матери?       Этого Ханджи не знала. Гвен Бернер была Гвен Бернер, и видела ее Ханджи всего раз в жизни. Следующий вопрос «сколько лет его матери?» тоже ввел ее в ступор — на вид Гвен в их первую встречу было примерно за сорок, но точно Ханджи понятия не имела. Да и откуда? Зачем вообще спрашивать у своего парня или девушки, сколько лет его родителям? Женщинам вопросы про возраст вообще задавать было некрасиво.       Четвертый вопрос был уже про непосредственно партнера: как его называли в детстве и была ли у него кличка. Этого Ханджи тоже не знала. Как и то, какие у него были домашние животные — он говорил, что его сестра притащила домой раненого лисенка, но считался ли раненый лисенок, который провел две недели в сарае, за домашнего питомца? На вопрос «самое неприятное детское воспоминание» Ханджи не смогла бы ответить даже о себе самой.       7. На каких музыкальных инструментах он учился играть?       Вроде бы ни на каких. Или учился? Ханджи поставила крестик.       8. Назовите одно из его детских хобби.       Он выкопал куст розмарина для урока биологии, но урок — не хобби. Еще один крестик.       9. Болел ли он ветрянкой?       Возможно, но возможно, нет. Еще один крестик.       10. В каком университете/колледже он учился?       Ханджи воспряла духом — это она знала, в Кембридже. Они же там и познакомились.       11. Какой предмет ему больше всего не нравился в университете/колледже?       Вроде бы ему все нравились… он никогда не жаловался на что-то вроде «опять эта биология»… Пришлось снова поставить крестик.       12. Как звали его лучшего друга \ лучшую подругу детства?       …у него же были друзья? Ханджи зависла, глядя в телефон. У Моблита была сестра. Родители. Про друзей он не рассказывал, но не могло же их не быть совсем?..       13. Какое его первое место работы?       Моблит стал ее ассистентом, а до того? У него была летняя подработка? Он не говорил… она не спрашивала… не рассказывала про свои каникулы и он не говорил про свои… или она не слушала… или не слышала… или перебивала…       14. Какой зрелищный вид спорта ему больше всего нравится?       Футбол? Регби? Вроде бы Моблит не был замечен как фанат спорта, но ему же нравится какой-то больше остальных?..       15. Каким видом спорта ему больше всего нравится заниматься?       Фитнесом он точно занимался, и вроде бы больше ничем…       16. Что бы ему больше всего понравилось на десерт?       Ему вроде бы все нравилось…       Ханджи потерла висок. Она знала Моблита половину своей жизни, но при этом не знала о нем ничего. Какой прохладительный напиток он предпочитает, какой у него любимый ресторан, с чем ему больше всего нравится пицца, каких он любит актеров и музыкантов, а каких нет, какой у него любимый фильм, какая реклама его больше всего раздражает, какой у него любимый праздник, цвет, головной убор, что он читает для отдыха, какой у него размер обуви, были ли у него переломы, какой подарок понравился бы ему больше всего…       Итого, из сорока вопросов Ханджи знала только, где он родился, где учился, что он чаще всего сидит в той же соцсети, что и она, какой у него номер паспорта, какой рабочий номер телефона, какой рост (176 см) и какая группа крови. Даже то, на что у него аллергия, точно не знала, только то, что ее нет на пенициллин и орехи. А вот имя его начальника знала… Хотя она не была начальником, он был ее соавтором, но главной все равно была она. Черт. Ну почему все так плохо?       Неужели она настолько ужасная?       — Четырехглазая, — позвал ее Леви. — Что у тебя в телефоне?       — Ничего, — Ханджи нервно поправила очки. — Совсем… ничего. Я совсем ничего о нем не знаю! Эрвин, я же знаю, что ты любишь гольф! Что тебе нравится рок-музыка и боевики! Что ты ненавидишь пиццу с анчоусами! Я знаю, что Леви боится уколов!       — Заткнись, — буркнул Леви.       — И что Эрвин боится числа тринадцать!       Эрвин смущенно кашлянул в кулак.       — Не то чтобы сильно…       — Что Леви любит Кэти Перри!       — Неправда! — возмутился Леви. — Точнее, она… привлекательная, но песни я предпочитаю более серьезные.       — Да плевать, — Ханджи схватилась за голову. — Я понятия не имею, что из всего этого любит Моблит! Чего он боится! Что он ненавидит!       — И что с того? — пожал плечами Эрвин. — Спроси его.       — Спросить? — она нервно хихикнула. — Как ты себе это представляешь? «Привет, Моблит, извини, что за шестнадцать лет ни разу не поинтересовалась, есть ли у тебя друзья, но не мог бы ты сейчас заполнить для меня анкету из сорока пунктов?»       Леви фыркнул.       — Дело же в том, что ты просто не понимаешь, что это такое, да? То, что он к тебе испытывает?       Ханджи медленно покачала головой. Эрвин тронул ее плечо.       — Это можно только почувствовать. А если нет…       — Я… — Ханджи сняла очки и протерла их рукавом. — Я думаю, что… я давно думала, и я… я скажу ему… что после Нобелевской премии… он может уйти. Не знаю, как скажу, но надо. Я понятия не имею, что со мной происходит, но точно знаю, что он заслужил большего, и если он меня любит, то…       — Он влип, — сказал Леви.       — Заткнись, — тихо сказал ему Эрвин. — У нее почти истерика, не видишь? Не доводи ее еще больше.       — …то я должна… — Ханджи всхлипнула. — Черт, я не знаю, как. Я всегда была с ним…       — Ханджи, — Эрвин тронул ее за плечо. — Смотри на меня. Твой мозг сейчас перегружен данными, которые не в состоянии обработать, и тебе не стоит принимать судьбоносные решения в состоянии системного сбоя. Понятно?       Она растерянно кивнула.       — Вот и молодец, — Леви неловко похлопал ее по другому плечу. — А теперь давай, я отвезу тебя домой. И не вздумай по дороге строчить ему прощальные письма.       Письма Ханджи не строчила, но пока Леви вез ее к дому, все время прокручивала это в голове: Моблит уйдет, она скажет, что он может уйти, и он уйдет. Она скажет, что не может ответить на его чувства и он уйдет. Его не будет. Он встретит нормальную девушку… обычную… милую, как его мать…       Только когда машина остановилась, Ханджи поняла, что у нее по щекам текут слезы.

***

      Неделю она не могла решиться, но думала об этом все чаще. Моблит вел себя, как обычно — следил, чтобы она ела, покупал ей сладости, присылал ей картинки со слонятами по утрам, но когда Ханджи вспоминала, что это не просто дружба, все внутри переворачивалось. Она не знала, как нормально на это ответить. Она могла улыбаться, обнимать его, хватать за руку и вести за собой, она всегда так себя вела — и с ним, и с Эрвином, и с Леви, и с Нанабой… а потом оказалось, что если Моблит был все время в нее влюблен, эти ее прикосновения вызывали у него мощный выброс дофамина, окситоцина и эндорфинов, что активировало те же зоны мозга, что и наркотик, и мозг приходил в состояние постоянного ожидания дозы, а со временем развивалась толерантность, требующая все большего контакта для достижения того же уровня удовлетворения, и отсутствие контакта вызывало синдром отмены, сопоставимый с ломкой.       То есть, когда тот странный вампир в «Сумерках» называл свою девушку «личным сортом героина», он был в чем-то прав. То есть, это было не смешно, и все эти годы Ханджи была наркотиком и дилером в одном лице. Еще и затащила его в постель.       Получается, он терпел ее ради этой дозы дофамина?       Он все о ней помнил. Он ее защищал. Он ее страховал. Он о ней заботился. Он сделал ее центром мира, а она не знала, что ему ответить.       Пора было это прекратить.

***

      Единственным источником звука в лаборатории был ровный низкочастотный гул низкотемпературных холодильников, хранящих бесценные клеточные линии, и едва слышное жужжание ламинарного бокса, под прозрачным колпаком которого рядами стояли чашки Петри. На главном мониторе застыла сложная трехмерная модель белка — визуализация Моблита. Сам Моблит стоял спиной к Ханджи, склонившись над микроскопом. Нифа и Абель уже ушли, и, возможно, наступило подходящее время.       Он расстроится? Рассердится? Откажется? Обрадуется? Испытает облегчение? Примет это молча?..       — Моблит, — позвала Ханджи, — нам надо поговорить.       Он тут же обернулся.       — Что случилось? Данные опять не сходятся? Или голова болит?       Ханджи закусила губу. Данные не сходились, только другие.       — Нет, я… я хотела поговорить о… — почему слова не складывались в предложения? — О необходимости рекалибровки наших профессиональных и личных границ, — перешла Ханджи на привычный ей язык. — Я провела анализ долгосрочной динамики и пришла к выводу, что текущая конфигурация является субоптимальной для твоего психологического благополучия.       — Ханджи, я же говорил, что намного важнее…       — Заткнись! — рявкнула она. — Я могу думать и о биорезонансе, и о тебе! Ты зовешь меня гением и думаешь, что я не в состоянии обрабатывать сразу множество данных?       — Ты можешь обрабатывать любые данные, но…       — Так вот, я обработала! — Ханджи поправила очки. — Ты демонстрируешь весь спектр поведенческих и, вероятно, нейрохимических паттернов, характерных для глубокой романтической привязанности…       — Ханджи…       — Я не знаю, что с этим делать! — сорвалась она. — Не знаю! Я так не могу! Я так не умею! Поэтому когда мы получим Нобелевскую премию — ты можешь уйти! Ты должен уйти!       Он посмотрел на нее так, будто она его ударила.       — Должен?..       Ханджи хотела что-то сказать, что-то объяснить, уже открыла рот — но тут на рабочем столе Моблита зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, и по выражению его лица она сразу поняла, кто звонит.       Ну почему именно сейчас?       — Стокгольм? — тихо спросила Ханджи.       Кивнув, Моблит взял трубку.       — Добрый вечер, господин председатель. Да, доктор Зоэ здесь, рядом. Мы как раз обсуждали последние данные…       Будто они действительно обсуждали данные. Так было необходимо, но Ханджи стало нелогично обидно, хотя если бы он накричал на председателя Нобелевского комитета, это было бы безумием.       Но он даже на нее не накричал.       — Мне нужно ехать в институт, — сказал Моблит, закончив разговор. — Комитет запросил оригиналы лабораторных журналов. Все, за последние три года. Нужно подготовить и оцифровать.       Не дожидаясь ее ответа, он повернулся и пошел к выходу. Внутри Ханджи шевельнулось какое-то странное почти болезненное желание догнать и обнять со спины, но, конечно, она этого не сделала.

***

      На следующий день Моблит опять ничего не прислал ей с утра и начал называть «доктор Зоэ». Лучше бы он ругался, и Ханджи самой хотелось ругаться, но она сдерживалась, и единственным спасением была работа.       Или почти спасением. Их работа по биорезонансному отклику была признана открытием, «переопределяющим границы биологии и открывающим новые пути в медицине». Десятого декабря они должны были получить Нобелевскую премию и теперь нужно было к этому готовиться: писать лекцию и сводить в единое целое два общих текста, вести переписку с комитетом, работать с тренером, отшлифовывая ответы на неизбежные вопросы — и научные, и личные, изучать этикет церемонии… Ханджи думала, что будет рада получить Нобеля, и она была рада, но радость ощущалась фоново. Просто она добилась еще одной вершины.       И что-то потеряла.       Нифа и Абель ходили на цыпочках, наблюдая за начальниками с опаской. Что между ними происходит, спрашивать они не решались.       — На слайде семнадцать, — говорила Ханджи, — необходимо заменить ссылку на работу Йошиды. Данные устарели.       — Сделано, — безжизненно отвечал Моблит, не поднимая головы от экрана. — Шрифт в легенде к графику на слайде двадцать четыре не соответствует общему стилю. Исправить?       — Исправь.       Он щелкал мышью и шрифт Cambria на экране менялся на стандартный Calibri.       — В данных когорты C, точка 7.4, зафиксирован необъяснимый всплеск, — сухо говорила Ханджи.       Сидящий в двух метрах от нее Моблит откликался:       — Явление зафиксировано. Возможные причины: артефакт измерения, неучтенная переменная или статистическая погрешность.       — Требуется анализ, — говорила Ханджи.       — Анализ будет проведен, — отвечал он.       Он все так же делал ей кофе, но есть она ходила сама — чтобы не забывать, начала заводить будильник. Нифа спрашивала у обоих, что не так, и оба синхронно отвечали «все в порядке». Моблит посмотрел на нее взглядом побитого пса, попросил не говорить об этом и Нифа перестала.

***

      В глянцевой поверхности длинного стола отражались встроенные в потолок галогенные лампы. Стекла панорамных окон выходили на серый осенний Лондон, и жалюзи были опущены ровно наполовину. Ханджи сидела рядом с Моблитом и старалась смотреть не на него, а на тренера по пресс-подготовке — ее звали Кларисса и она помогала им отрепетировать ответы на вопросы, которые, вероятно, будут задавать.       — Давайте начнем с самого простого, — широко и белозубо улыбнулась Кларисса. — Часто просят описать суть вашего открытия для широкой аудитории. Итак, «Доктор Зоэ, доктор Бернер, не могли бы вы объяснить, в чем заключается прорывной характер вашей модели «EchoGenesis»?       — Классическая биология рассматривает клетку как замкнутую систему, реагирующую на локальные стимулы, — начала Ханджи. — Наша модель доказывает, что клеточные мембраны являются антеннами, способными улавливать и декодировать внешние резонансные сигналы, включая те, что ранее считались «шумом». Это переопределяет саму концепцию биологической коммуникации.       Кларисса перевела взгляд на Моблита.       — Если говорить образно, — негромко сказал он, глядя на свои сцепленные в замок руки, — мы нашли ключ к языку, на котором говорит сама жизнь. Мы показали, как шепот Вселенной заставляет клетки откликаться, синхронизироваться и перезапускаться.       — Прекрасно, — Кларисса сделала пометку в блокноте. — Теперь вопрос, который обязательно прозвучит. «Ваше партнерство стало одним из самых долгих и продуктивных в современной науке. В чем, по-вашему, секрет такой феноменальной совместной работы?»       Ханджи замешкалась и первым заговорил Моблит.       — Секрет… в абсолютном принятии инаковости другого. В том, чтобы научиться говорить на ее языке… даже если этот язык состоит из одних формул.       Ах, из формул…       Конечно, ему было, наверное, сложно понимать ее формулы, но зачем так четко это подчеркивать? Вдруг Ханджи разозлилась — она давно злилась, больше на себя, но на саму себя кричать не могла. И на Моблита тоже кричать не стала.       — Стабильность системы зависит от способности ее ключевых компонентов функционировать автономно, — заговорила она. — Наша эффективность объясняется тем, что один из элементов изначально обладал избыточной адаптивностью и способностью компенсировать дисфункции другого. Однако существуют архитектурные ограничения — когда основной компонент системы по своей природе неспособен к симбиотическому взаимодействию, его постоянная поддержка требует от компенсирующего элемента работы на границе эксплуатационных возможностей.       Кларисса посмотрела на нее с легким недоумением. Моблит побледнел, переводя ее слова на человеческий: Ханджи считала, что он истощен в попытках ее понять, что это изнашивает его и она больше не может этого выносить; что сама она — бракованная деталь, которая портит работу всего механизма и в ней нет того, что ему якобы нужно, и что их союз был обречен с самого начала.       — Это неизбежно приводит к деградации вспомогательных систем, — Ханджи перевела взгляд на Моблита. — Оптимальным решением является изоляция дефектного модуля. Это единственный способ сохранить ресурсы функциональной части системы.       Впервые за шестнадцать лет Моблит почувствовал, что злится на нее. Не так, чтобы закричать или уйти, но… все сказанное значило, что она искренне считала, что рядом с ней он погибает, винила в этом себя, говорила, что ее присутствие в его жизни — это ошибка, которую нужно исправить, и что он должен жить без нее, потому что она слишком дорого ему обходится.       Ханджи, гений, способный видеть связи между квантовыми полями и клеточными мембранами, не видела простой истины: он был функционален ровно до тех пор, пока был ей нужен.       — Понятно… — Кларисса постучала карандашом по блокноту. — Тогда давайте представим будущее. «Какие перспективы открывает ваше открытие лично для вас? О чем вы мечтаете?»       Моблит медленно поднял глаза и впервые за сегодня посмотрел на Ханджи. Она говорит формулами? Отлично.       — Перспективы заключаются в том, чтобы обеспечить безупречные условия для работы основного компонента. Даже если для этого придется удалить отладочный код после выполнения задачи.       Кларисса замерла с полуулыбкой. Ханджи почувствовала, как пылают щеки. Он серьезно? Или он издевается? Как он мог сказать ей, что она права, что ее работа — это единственное, что имеет значение, а все остальное, включая него самого — служебные элементы, призванные обеспечивать ее гений, что он — инструмент, программа, написанная для одной цели — помочь ей достичь вершины, и как любой код, он должен быть стерт по завершении задачи? Он соглашался на роль расходного материала!       Да какого черта?       — Перспективы заключаются в повышении эффективности всех элементов системы, — сказала Ханджи, посмотрев на Моблита. — Даже если для этого потребуется перераспределение ресурсов. Иногда максимальная производительность достигается не добавлением новых связей, а устранением конфликтующих интерфейсов. Освобожденные ресурсы… — она на секунду замялась, — …могут быть направлены на создание более стабильных конфигураций.       Моблита внутренне тряхнуло — Ханджи продолжала гнуть свою линию, заявляя, что причиняет ему боль и это нужно прекратить, и что без нее, как она думает, его жизнь станет более стабильной. И сжимала край стола так, что белели костяшки пальцев.       Кларисса отложила карандаш.       — Давайте попробуем вот что, — ее улыбка стала натянутой. — «Что бы вы назвали самой большой жертвой на пути к этому открытию?»       Моблит продолжал смотреть на Ханджи.       — Жертва — это неправильный термин, — наконец сказал он. — Это был осознанный обмен. Ты отдаешь то, что представляет для тебя высшую ценность, в обмен на результат, который считаешь более значимым. Баланс соблюден. Проблема лишь в том, что… стороны могут по-разному оценивать итоговую стоимость.       Он даже не спорил! Он соглашался! Утверждал, что знал, что это будет трудно и сознательно согласился на эти условия, и обвиняет ее, что она готова пожертвовать их партнерством, потому что для нее важнее ее работа — и он это, видите ли, понимает! Но при этом говорит, что, отпустив его, она все равно ничего не исправит и не вернет ему те годы и силы, что он потратил, и даже этого не осознает!       Это он ничего не понимает!       — Наиболее значительные ресурсы были затрачены на поддержание стабильности системы в условиях внешней и внутренней нестабильности, — Ханджи гневно сверкнула глазами. — Это требовало постоянной компенсации энтропии и минимизации диссипативных потерь. Эффективность такого процесса напрямую зависит от коэффициента полезного действия компенсирующего элемента. В нашем случае КПД был аномально высоким на протяжении всего периода наблюдений… что указывает на необходимость перераспределения его потенциала в среду с более оптимальным энергообменом.       Моблит почувствовал странное дежавю. Однажды он уже видел Ханджи такой — злой и бросающейся обвинениями на языке науки. Тогда она говорила не с ним и он не думал, что однажды она будет говорить так с ним, но… но это происходило прямо сейчас. Она продолжала твердить, что вся его энергия уходила на то, чтобы бороться с хаосом, который она создает, что он работал на износ и выкладывался на пределе своих возможностей, что Ханджи называла патологией, и что он должен жить простой, удобной жизнью… то есть, повторила то же самое, но немного другими словами.       Она не верила, что он мог любить ее добровольно.       — Перераспределение потенциала? — Моблит внезапно усмехнулся. — Ты рассматриваешь это как термодинамическую задачу. Но у любых систем есть предел упругости. Постоянная компенсация внешней энтропии приводит к кумулятивным изменениям в структуре компенсатора. Он перестраивается и меняет свою архитектуру под конкретную нестабильность. После этого он не может функционировать в «оптимальной среде».       Ханджи вздрогнула так, будто он ее ударил. Он… черт, он признавал, что достиг предела, что его так изменили попытки адаптироваться к ней, что теперь он не может жить без этого хаоса… Она была права, это зависимость. Он не может жить нормальной жизнью… но это же не значит, что он должен жить ненормальной!       Кларисса медленно закрыла свой блокнот.       — Знаете, — сказала она, — я думаю, на сегодня мы сделали достаточно. Материала для начала более чем. Я… подготовлю предварительные тезисы на основе того, что мы успели обсудить и свяжусь с вами, чтобы назначить следующую сессию.       Вместе они синхронно кивнули ей на прощание. Когда за Клариссой закрылась дверь, Ханджи откинулась на спинку стула, не зная, что сказать       — Ты говоришь со мной, как говорила со своей матерью, — сказал Моблит.       Дернувшись, она посмотрела на него с настоящей яростью.       — А ты отвечаешь мне, как она!       — Просто это единственный язык, на котором ты соглашаешься вести диалог, когда тебе страшно, — то, что он был таким спокойным, злило Ханджи еще больше.       — С чего ты взял, что мне страшно?       — Иногда страх — это бегство в гиперрациональность и попытки все контролировать, даже если контроль означает уничтожение, — негромко сказал Моблит.       Ханджи вскочила, чуть не уронив стул.       — Это не уничтожение, это управление переменными для минимизации системного сбоя! Когда один элемент системы демонстрирует признаки перегрузки, этично изолировать его от источника стресса. Даже если этот источник — ядро системы!       Она совсем не изменилась, горько подумал он, глядя в ее лихорадочно горящие глаза. Это все еще была та девочка, которая научилась говорить на языке формул, потому что на обычном языке ее боль никогда никто не слышал.       — Этично, — повторил Моблит, вслед за ней поднимаясь на ноги. — Ты действительно веришь, что, называя мою любовь «системным сбоем», а мое существование рядом с тобой — «перегрузкой», ты совершаешь этичный поступок?       — Да, потому что тебе больно! — сорвалась Ханджи. — Я это вижу и не знаю, как это исправить! Я не умею это исправлять! Поэтому тебе лучше уйти!       Тишина показалась ей звенящей.       — Ты действительно очень похожа на свою мать, — сказал Моблит. — Тот же механизм. Ты стала тем, от кого бежала всю жизнь, и самое ужасное, что ты даже не осознаешь этого.       Ханджи уставилась на него огромными глазами — будто он только что обозвал ее самыми грязными ругательствами на свете. Моблит подумал, что она даст ему пощечину, но вместо этого, взмахнув рукой, она сбросила со стола папку. Та упала с глухим стуком и бумаги разлетелись по полу.       — Что ж, — вместо прежнего крика горько усмехнулась она. — Видимо, компенсаторные механизмы не способны полностью нивелировать генетическую предрасположенность. Дисфункциональные паттерны наследуются с статистически значимой частотой.       — Поздравляю, — пусто сказал Моблит. — Ты только что поставила диагноз самой себе.       — И прекрасно! Лучше вовремя диагностировать болезни! — Ханджи сжала кулаки. — И вовремя лечить!       — Лечить? — Моблит невесело рассмеялся. — Ты не врач, ты сама пациент, который пытается сделать операцию себе и всем вокруг без анестезии!       — Прекрасно! Пусть будет так! — фыркнула Ханджи, развернулась и почти выбежала из зала.       Дверь за ней захлопнулась с оглушительным стуком. Моблит стоял, глядя перед собой, и слушал, как этот стук превращается в звон в ушах и тает в гулкой тишине. Он перешел черту. Он действительно хотел ее ранить. Но что это изменило? Ничего. Она убежала, еще глубже закопавшись в свои формулы. Он не достучался до нее, он… может, он окончательно все уничтожил.       Опустившись на колени, Моблит начал собирать разбросанные листы: график, который рисовал для нее, формула, над которой они спорили, протокол эксперимента, где на полях остались ее забавные каракули…       Зачем он так говорил с ней?