Если бы ты знала

ведь больше таких чудаков не осталось

кто любит до смерти, не в первое утро

кто будет рыдать от минутной потери

кто ищет любви и простого приюта

♫ Кошка Сашка — Последний романтик

2025 год, Лондон

      «Если бы ты знала…»       Слова путались. В голове звучал раздраженный голос Ханджи и самое главное среди ее речи — «ты должен уйти».       На самом деле она этого не хотела.       Моблит всегда боялся, что если она узнает о его чувствах, все будет именно так — что она отстранится, так как это будет для нее помехой, и теперь это происходило на самом деле, только не потому, что он мешал ей. Потому, что она считала себя источником стресса для него, и это решение — чтобы он ушел — было, с ее точки зрения, актом высшей этики.       Ханджи, возможно, на самом деле что-то к нему чувствовала: Моблит знал, что она его ревновала, что она его хотела, по-своему заботилась… Его очаровательная одинокая богиня, потерянное дитя, беспомощный гений, ожившее вдохновение… Кто он такой, чтобы спорить с ее решением?       Особенно после того, как говорил гадости ей в лицо?       После того неудачного занятия с тренером он провел несколько часов, методично упаковывая журналы и сканируя страницу за страницей, а когда закончил работу, вернулся домой и впервые за много лет купил виски. Обычно Моблит пил только на вечеринках, немного, как все, но сейчас это казалось единственным способом не думать, и он не собирался пить много.       Совсем немного.       Как обычно, уже привычно он взял блокнот и ручку.

✦⋆｡˚⋆༺༻⋆˚｡⋆✦

      «Если бы ты знала, как я боюсь за тебя, Ханджи.

      Наверное, если бы я сказал тебе это, ты бы удивилась, сказав что-то вроде "Почему? Мои когнитивные функции в норме и физические показатели стабильны". Но я не об этом. Я боюсь твоего одиночества. Что ты представляла себе, когда позвонила мне в тот вечер после прямого эфира? Я одновременно хочу и не хочу знать. Ты переписываешь законы жизни и плачешь на полу в своей квартире. У тебя в глазах тогда была бездна. Мне кажется, что если я оставлю тебя одну, тебя поглотит эта бездна.       Или меня.       Как я мог сравнить тебя с твоей матерью? Это было подло. Я ненавидел эту женщину с первой встречи. С тех самых пор, как она говорила тебе, что ты ошибка. Я же помнил, как ты на нее смотрела… а сегодня ты смотрела так на меня, и ты была права.       Лучше бы ты меня ударила, мне было бы легче.       Я должен был поговорить с тобой раньше. Когда ты сказала, что я могу уйти. Нет, еще раньше — когда ты впервые заговорила про чувства. Я сознательно этого избегал. Я не хотел тебя отвлекать, но вышло так, что запутал еще сильнее. Ты же пыталась понять, а я не объяснил. Я же знаю, в какой семье ты росла. Я знаю, что для тебя "любовь" — это лекция по этике, критические рецензии и вежливое безразличие. Это то, чему тебя научили. Я знал, что у тебя в голове нет схемы для таких чувств, и вместо того чтобы помочь тебе ее построить, просто… Я просто вел себя, как трус.       Это мне было страшно. Мне и сейчас страшно за тебя».

✦⋆｡˚⋆༺༻⋆˚｡⋆✦

      Моблит отложил ручку. Буквы начали скакать перед глазами. Он не совсем то хотел написать, но то, что хотел — не мог. Бутылка шотландского виски стояла на столе уже наполовину пустая; он допил стакан и налил снова, но пальцы не слушались и золотистая жидкость расплескалась на стол.       Как он мог просто уйти и оставить ее одну?       Оставить ту самую Ханджи, которая так отчаянно цеплялась за него на пляже? Ту самую Ханджи, которая рыдала, зашив его рану? Ту самую Ханджи, которая ругалась с матерью на всю аудиторию, используя исключительно научные термины и не сказав «я ненавижу тебя за то, что ты меня бросила»? Ту самую Ханджи, которой собственная мать в лицо заявила, что она неполноценная?       Как он мог практически подтвердить то же самое?       Моблит поднялся, и комната медленно качнулась вокруг — от виски мир терял четкие границы. Мысли окончательно перепутались, стали отрывистыми и простыми: она одна, она плакала, она была напугана, когда говорила ему уйти, она не думала, что он действительно уйдет, она никогда не думает о последствиях, она как ребенок с ядерной кнопкой… она одна.       Она одна.       Он не может оставить ее одну, даже если она сама говорит уйти.       Как она может требовать, чтобы он уходил?       Моблит не помнил, как оказался у двери и накинул куртку, но, потянувшись за ключами от машины, вспомнил, что пьяным за руль нельзя. Ханджи жила всего через несколько кварталов и можно было дойти пешком.       Нужно ли, хочет ли она его видеть, должен ли он быть там — он уже не думал.

***

      Нужно найти пять синих предметов, думала Ханджи, сидя на диване и кутаясь в плед. Пять синих предметов. Кружка с изображением атома на журнальном столике, Моблит купил ее Ханджи в подарок то ли на Рождество, то ли на ее день рождения, она точно не помнила. Папка с логотипом фонда «Кавли», в которой лежали распечатанные и аннотированные им черновики их совместной статьи для Nature. Корешок книги между толстыми томами по биофизике — «Властелин Колец», тоже от Моблита, не на праздник, просто он показал ей, что читал, ей понравилось и книга осталась у нее. Ручка… тоже Моблита… может, выпала после той ночи…       Ханджи заморгала. Он был везде. Он покупал ей продукты, вызывал клинера и мастеров, если что-то ломалось, даже следил за ее счетами, и она, конечно, справилась бы сама, но…       …но как жить в мире, где Моблит больше с ней не заговорит?       Ну не заговорит и не надо! Сдались ей эти разговоры! Она не просила его, чтобы он входил в ее жизнь, не просила становиться ее ассистентом и соавтором, не просила опекать ее и не просила в нее влюбляться! И чашки покупать не просила! Ничего она у него никогда не просила, если это не касалось работы, но работа была их общей! Он сам все делал, а ей что — отказываться?       Неужели она настолько зависима? Ханджи рассердилась на себя — она взрослый человек, ей не нужна нянька, она всегда была самостоятельной, в пять лет умела готовить себе завтрак, никогда не надеялась на взрослых, в шестнадцать лет тем более знала и умела все… и уж точно научилась бы заново в тридцать!       И кружку эту она выбросит! Папку купит новую! Книгу отдаст ему обратно!       Она должна, черт возьми, радоваться Нобелевской премии, а не сидеть и считать идиотские синие предметы, хотя у нее даже не паническая атака!       Раздраженно вскочив с дивана, Ханджи направилась к стереосистеме, на ходу запутываясь в пледе. Ей нужна была музыка — какой-то шум, чтобы заглушить навязчивый хор мыслей. Надев массивные наушники, она щелкнула плеером, включив оглушительную какофонию какого-то индастриала, и плюхнулась в кресло, скрестив ноги.       Щелчок ключа в замке Ханджи не слышала. Не слышала и скрип открывающейся двери, и осторожные шаги в прихожей — но вдруг краем глаза уловила движение со стороны двери.       Кто-то…       Ханджи резко обернулась. Наушники съехали на шею и музыка загрохотала в тишине. На пороге гостиной стоял Моблит — без пальто, растрепанный, с такой бездонной болью в глазах, что она даже перестала злиться.       — Что такое? — испуганно спросила Ханджи, привычно-быстро анализируя: расфокусированный взгляд, нарушение координации, замедленная реакция зрачков на свет, запах изопропилового спирта — продукт метаболизма этанола.       Она ни разу не видела его пьяным. Сама могла иногда забыть свою меру, а он не забывал даже в студенчестве, так почему тогда…       — Моблит?       Сбросив плед, Ханджи поднялась с дивана.       Моблит опустился на колени.       Не упал, не осел — опустился, медленно, держа спину неестественно прямой. Так в исторических кино преклоняли колени рыцари.       — Что ты…       — Ханджи, — он поднял глаза. Ханджи затрясло — одно ее имя прозвучало, как… она не вслушивалась в звучание молитв, но именно так произносили имена королев.       Да что происходит?       — Ханджи, — продолжил он. — Ты говорила, что отпускаешь меня ради моего же блага. Что я заслуживаю большего… Но ты не имеешь права решать, что для меня благо. Если ты хочешь моего счастья — оставь меня рядом с собой. Если хочешь моей гибели — прогони. Больше мне ничего не нужно. Ни оптимальной среды, ни… никого другого. Только право быть твоей тенью. Не отнимай его. Это… это меня убьет.       — Господи, Моблит, — пролепетала Ханджи. Меньше всего она ожидала этого. Она правда думала, что ему будет лучше, если он уйдет, что отпустить его будет честно, а он… он что, на самом деле считал, что если она его прогонит — это будет его гибелью?       И то, что он говорил на их занятии с тренером, значило не то, что он устал от нее и разрушен, а… что будет разрушен без нее?       Но это же просто… просто она.       — Ты… Ты знаешь, какая ты на самом деле? — он будто прочитал ее мысли; голос зазвучал необычно низко. — Когда ты засыпаешь над клавиатурой, а утром делаешь вид, что так и было задумано… Когда злишься и хмуришься, но краснеешь… Когда объясняешь квантовую механику и жестикулируешь так, будто дирижируешь музыкой сфер…       Он качнулся вперед, но удержал равновесие.       — Я шестнадцать лет смотрел на тебя и думал — вот она, самая прекрасная тайна вселенной… И ты хочешь, чтобы я добровольно променял ее… тебя… на какую-то… «нормальную» жизнь? Это то же самое, что разлюбить небо и солнце. Я не могу. Я не смогу. Я не хочу и не захочу никогда.       Ханджи вспыхнула румянцем. Неужели он… неужели правда… даже на коленях… настолько потерял контроль… он так сильно ее любит? Так сильно от нее зависим? И она сказала, что он должен уйти, и это звучало, будто она его прогоняет, и… и она снова причинила ему боль, хотя хотела избавить от боли.       — Боже, — Ханджи покачала головой. — Что же я с тобой сделала?       — Ты дала мне смысл, — просто сказал Моблит. — Не отнимай его у меня.       Смысл… черт, поняла Ханджи, он же уже еле держится, ему надо… что ему надо… лечь? Сесть? Диван! Точно! Она шагнула вперед, чтобы подтолкнуть его к дивану, но Моблит с неожиданной силой схватил ее за руки.       — Ответь мне, — потребовал он. — Пожалуйста.       — Тебе нужно…       — Ответь.       — Конечно! — выпалила Ханджи. — Конечно, ты никуда не уйдешь! Тебе надо сесть, ты теряешь равновесие!       Колени Моблита подкосились, он выпустил ее и тяжело опустился на пол, опираясь спиной на диван. Тут же, словно испугавшись, снова схватил Ханджи за запястья и уткнулся лбом в ее ладони.       — Обещай, — глухо сказал он.       — О-обещаю, — в который уже раз у нее внутри что-то перевернулось.       Только тогда Моблит разжал пальцы и уронил голову на грудь. Потеря сознания, вызванная сочетанием этанола и острого эмоционального стресса, быстро диагностировала Ханджи.       У Моблита.       Абсурд какой-то. Ее коллега, соавтор, гениальный визуализатор, человек с IQ под 150… сидел без сознания на полу у ее ног и только что говорил, что она его смысл.       Ханджи чуть не расплакалась, но плакать было бесполезно, так что она, выдернув себя из ступора, накрыла Моблита пледом, подложила подушку ему под голову и уселась рядом прямо на пол.       Она всего этого не стоила, но он считал иначе. Отчасти Ханджи ощутила облегчение, что Моблит не уйдет, отчасти — ужас, потому что она все еще была уверена, что не может ответить ему так, как надо, но намного больше в ней было…       …чего?       Нежности?       Ханджи хотела поправить его волосы, ощущала странное чувство тепла, глядя, как он спит, и не хотела отойти и заняться чем-то полезным. Это была не благодарность, не дружеская привязанность и точно не научный интерес.       Она уже это чувствовала — когда зашивала ему руку, когда обнимала на пляже и у кладбища, когда видела, как он спит за рабочим столом…       Вот как это бывает?       Медленно протянув руку, Ханджи отвела со лба Моблита прядь волос. Было так странно представлять, что еще днем они ставили друг другу клинические диагнозы на языке патологий систем, используя термины кибернетики, теории управления и психопатологии… а потом он пришел к ней в таком состоянии и говорил, как…       …как влюбленный мужчина, дошедший до предела?       Он же слова не сказал о взаимности, он просил лишь дать ему право быть ее тенью… и что она могла дать ему взамен этого всепоглощающего чувства?       Ханджи подтянула колени к груди и тихо расплакалась.

***

      Сначала Моблит ощутил тупую боль в висках, будто кто-то методично бил его по голове изнутри. Потом пришло осознание неестественной скованности во всем теле, и он понял, что сидит на полу… но где?       Медленно открыв глаза, он сфокусировал взгляд. Ножка дивана. Плед. Наушники.       Ханджи.       Ханджи?..       Она спала на диване, подложив ладонь под щеку. Он был у нее дома. Моблита окатило волной стыда — как он выглядел в ее глазах? Сколько всего он ей уже наговорил? Она не сердилась, но он помнил, что у нее было испуганное лицо — конечно, она испугалась, если он явился к ней домой почти ночью, падал на колени и хватал за руки. Кто угодно на ее месте испугался бы.       Нужно было хотя бы попытаться все это исправить.       Моблит заставил себя подняться, игнорируя протест мышц. В ванной, не включая свет, наклонился над раковиной и сунул голову прямо под струю ледяной воды — вода хлестнула по затылку, сбила волосы на лоб и потекла за воротник. Продержавшись так с десяток секунд, он выпрямился, откинул назад мокрые волосы и в полумраке уставился на свое отражение в зеркале, отмечая красные глаза и щетину на подбородке.       Красавец. Больше никогда даже в рот не будет брать виски.       Пообещав себе это, Моблит пошел на кухню.

***

      Ханджи проснулась от запаха кофе и звона тарелок за стеной. Воспоминания вернулись сначала отдельными кадрами — упавшие наушники, запах алкоголя, Моблит…       Моблит?       «Если хочешь моей гибели — прогони… Больше мне ничего не нужно… Только право быть твоей тенью…»       Может, это ей приснилось? Но она слышала, что он на кухне. Только он мог там быть, только у него был ключ от ее квартиры. Значит, не приснилось?       И что ей делать? Этот вопрос казался уже каким-то риторическим, так часто Ханджи себе его задавала.       Раз он готовил завтрак — судя по звукам, это было так — логичнее всего было пойти на кухню.       Моблит стоял у плиты и жарил тосты. Ханджи посмотрела на симметрично разложенные на столе салфетки. Потом опять на него. Это было снова очень странно и очень уютно, и очень мило, и так… естественно, хотя она никогда не видела, как он готовит. В Кембридже они жили на кейтеринге колледжа и полуфабрикатах, в Лондоне питались в лаборатории и в ближайшем пабе, а в командировках — в ресторанах при отелях. Обычно Моблит заказывал еду или покупал, а иногда Ханджи могла приготовить себе что-то сама (хотя почти никогда так не делала).       Услышав ее шаги, Моблит обернулся. Выглядел он тоже уже как обычно — причесанный, выбритый, будто ничего не было, будто он просто пришел утром приготовить ей завтрак.       Ханджи почти смирилась, что ее мир в последнее время постоянно летит к каким-то чертям.       — Доброе утро, — сказала она.       — Доброе утро, — он поставил сковороду на выключенную конфорку. — Прости меня за вчерашнее. Видимо, стресс накопился, я переработал и забыл про свою норму.       — Ты сказал, что… — Ханджи не решилась повторить. На озаренной утренним солнцем кухне это казалось сюрреалистичным.       — Я знаю, что сказал, — смотрел Моблит не на нее, а куда-то мимо. — Я все помню и не могу взять эти слова обратно.       — И опять скажешь, что я должна принять это как данность? — Ханджи скрестила руки на груди. — Мол, не волнуйся, все нормально, просто живи с этим?       — Да, — тихо сказал он. — Именно так.       Ханджи покачала головой.       — Ты чокнутый.       — Да, — повторил Моблит, коротко усмехнувшись. — Прими и это, как данность.       — А если не приму? — она склонила голову набок, внимательно его рассматривая.       — Тогда… — он побледнел, подбирая слова. — Тогда я буду работать удаленно и передам все данные Нифе.       Нифе передаст, конечно же; Ханджи мысленно закатила глаза. Нифе он передаст. Да он в жизни не доверит Нифе проверку расчетов, потому что та однажды чуть не загубила месяц работы из-за ошибки в скрипте.       — И это та самая гибель, о которой ты говорил? — тихо спросила она. — Удалиться, передать файлы и… умереть?       Моблит выдержал ее взгляд.       — Да. Не сразу, но вероятность летального исхода в течение пяти лет — девяносто семь процентов.       Ханджи опять захотелось расплакаться. Или накричать на него. Или разбить чашку. Или убежать куда-то. Как он может говорить про это так спокойно и уверенно? Умереть он собрался. Вероятность он просчитал.       — Ты правда чокнутый, — сказала она. — Я никогда не стала бы предлагать тебе уйти, если бы знала.       — Значит… — Моблит наконец посмотрел на нее. — …продолжим работу? Сегодня нужно закончить правки в презентацию для Стокгольма, и Кларисса прислала новые правки по тезисам, а еще я заказал на пробу новый реактив, о котором ты спрашивала, его привезут после обеда.       Впервые Ханджи не хотелось уходить в работу, но было бы как-то нехорошо продолжать выворачивать его наизнанку после того, как ему и так было плохо, и их правда ждало много дел. Моблит попросту вынуждал ее принять все происходящее, как нечто совершенно нормальное. Да, они поругались, да, он напился и упал к ее ногам, да, утром он приготовил завтрак и теперь они поедут в лабораторию. Ничего сверхъестественного, обычные будни. Потом они получат Нобелевскую премию, что тоже будет естественно, и все продолжится, как обычно… и он был готов просто работать с ней, несмотря ни на что, а если бы перестал — это бы его убило. Эта преданность немного раздражала, немного пугала, вызывала щемящую боль и ту самую трепетную нежность.       Шагнув к Моблиту, она обняла его, прижавшись щекой к груди. Нельзя было, это вызывало ту самую наркотическую реакцию, но не смогла не обнять. Сначала он замер, будто окаменел, и Ханджи уже решила, что опять сделала что-то не так, хотела отступить, но тут Моблит наклонился ниже и прижал ее к себе так сильно, будто хотел впитать себе под кожу.