Если бы ты знала

боль ударится в ребра

разбудит и бросит на камни

здесь оставаться больше нельзя

таймер запущен, ты сделал все сам

♫ Кошка Сашка — Сталь-боль

2025 год, Лондон

      Полумрак студии телеканала ВВС пронизывали острые лучи софитов. Глубокий синий фон-хромакей поглощал свет, и Ханджи казалось, что диван парит в пустоте. Моблит сидел рядом и выглядел безупречно, будто сошел с портрета кисти Томаса Лоуренса — в черном костюме, с идеально уложенными волосами, абсолютно спокойный.       Будто не он два дня назад умолял ее решить его судьбу.       Ханджи это бесило и это было нелогично — она же не хотела, чтобы он сорвался, особенно когда у них берут интервью, но он и до этого вел себя абсолютно спокойно. Они поехали в лабораторию, три часа проработали над презентацией для Стокгольма, потом курьер доставил реактив, потом они вместе просмотрели правки от Клариссы, потом Моблит согласовал с администрацией института график отъезда, а Ханджи подписала три документа о финансировании.       И все.       Они обработали результаты последней серии экспериментов с когортой D, подтверждающие ключевой вывод их теории. Моблит собрал для Ханджи досье на членов Нобелевского комитета, чтобы она могла адаптировать выступление под их научные интересы, подготовил и отправил финальный финансовый отчет по гранту, который курировал последние три года. Они обсудили заявку на новый масштабный грант от Европейского исследовательского совета, который позволил бы расширить исследования и внесли правки в черновик статьи для «Proceedings of the National Academy of Sciences», основанной на побочных результатах их главного открытия.       И все.       Моблит вел себя, как обычно, а Ханджи не знала не то, что делать — что вообще думать. Он хватался за ее руки, как будто мог исчезнуть или могла исчезнуть она, он умолял дать ему право быть хотя бы тенью, он обнимал ее так крепко, что у нее земля уходила из-под ног, и…       И все.       А дальше что?       Принять, как данность? Ему правда этого достаточно?       — Доктор Зоэ, доктор Бернер, поздравляю вас от имени всего научного сообщества, — сказала журналистка. — Ваше открытие переопределяет границы биологии. Но я не могу не спросить о другом. Уже шестнадцать лет вы работаете вместе, и публика видит в вашем тандеме нечто большее, чем просто сотрудничество. Не могли бы вы приоткрыть завесу? Что связывает вас, помимо науки?       Ханджи молчала, и заговорил Моблит:       — Спасибо за лестные слова, но, боюсь, романтический ореол здесь несколько неуместен. Доктор Зоэ — гений, чьи идеи меняют мир, а моя роль — обеспечивать инфраструктуру, в которой эти идеи могут рождаться и воплощаться. Я ее соавтор и ассистент, и для меня это величайшая из возможных привилегий.       Ни тени напряжения, ни единого признака того, что вопрос его как-то задел, словно его спросили о погоде.       Какого черта?       Ханджи надеялась, что оставалась такой же идеальной, как он, и лезущий на ум ответ «его вклад в создание и поддержание рабочей среды является критическим параметром в уравнении продуктивности и без его организационной функции систематизация данных и координация исследований были бы невозможны в текущем масштабе», что значило «хочешь быть инструментом — пожалуйста, будь» — сдержала. Не хотелось больше ругаться на языке матери.       — Да, — сказала она. — Доктор Бернер абсолютно прав. Мы соавторы, наше партнерство — это партнерство умов, и любая другая интерпретация была бы неточной.       — Понятно. Что ж, тем ценнее ваше научное единство, — улыбнулась журналистка и плавно сменила тему, погружаясь в вопросы о методологии и о том, какие горизонты открывает их открытие для медицины будущего. Оставшиеся пятнадцать минут они говорили попеременно, подхватывая мысли друг друга, и со стороны это выглядело как настоящее образцовое взаимодействие двух блестящих гениев.       Ханджи старалась на него не смотреть.              Наконец софиты погасли, звукорежиссер дал отмашку и в студии воцарилась тишина. Журналистка собрала свои бумаги, бросила на них быстрый сочувственный взгляд и вышла, оставив дверь приоткрытой.       Моблит сидел, склонив голову.       — Слушай, — сказала Ханджи, — тебе не кажется, что уже можно об этом поговорить?       — Мы только что полчаса говорили, — усмехнулся он краем рта.       Он издевается?       — Да, ты только что сказал, как тебе нравится быть моей тенью, — Ханджи поправила очки. — В который раз. Если это для тебя такая честь — ладно, но в таком случае кто для тебя я?       — Ханджи…       — Я знаю, что я Ханджи! — она встряхнула головой. — Что с тобой происходит?       — Я просто устал, — сказал Моблит. — Может, поедем…       — Нет уж, — перебила его Ханджи. — Посмотри мне в глаза и скажи, кто я для тебя, потому что я совершенно ничего не понимаю!       — Пожалуйста, Ханджи, — взмолился Моблит. — Давай хотя бы… хотя бы выйдем на улицу?       Ханджи закатила глаза.       — Пошли.

***

      Лондон завис в подвешенном состоянии между двумя праздниками— на некоторых окнах еще виднелась поблекшая хэллоуинская паутина, а в витринах кафе мерцали первые рождественские гирлянды. Сумерки ноябрьского вечера рассеивали тусклые фонари. Где-то смеялась компания студентов.       Ханджи сунула руки в карманы пальто и развернулась к Моблиту.       — Итак, доктор Бернер, кто я для вас?       Глаза Моблита распахнулись шире.       — Не называй меня так.       — Почему нет? — Ханджи вскинула бровь. — Разве мы не соавторы? Доктор Зоэ и доктор Бернер? Ты две недели называл меня только так!       — Потому что я боялся произносить твое имя! — наконец вспыхнул Моблит.       — А чего ты боишься сейчас? — Ханджи не сводила с него внимательного взгляда. — Или для тебя все это правда нормально? Или я что-то неверно интерпретирую? Сначала я самая прекрасная тайна вселенной, а потом — соавтор, когда нас прямо спросили… — она не договорила, оборвав саму себя. — Так кто я?       — Ты женщина, которую я люблю…       — Нет, — снова перебила Ханджи. — Ты сказал, что я гений, чьи идеи меняют мир. И… черт, Моблит, ты так много всего сказал и не сказал толком ничего! — она шагнула к нему. — Ты просил дать тебе смысл, и что значит этот смысл? Серьезно, что?       Моблит отступил на шаг.       — Я правда боюсь, — глухо выговорил он. — Ты права, я боюсь. Я боялся все эти годы. Сначала боялся, что ты узнаешь о моих чувствах, не примешь их и мы расстанемся, потом… что, если я не смогу это контролировать? Если я начну ревновать к каждой секунде, которую ты проводишь не со мной и хотеть быть рядом всегда… — Моблит понизил голос, — …а что чувствуешь ты? Что ты почувствовала, когда я был на коленях у твоих ног?       Вместо того, чтобы зависнуть в поиске подходящего ответа, Ханджи выпалила сразу:       — Страх! Я никогда не видела тебя таким, я не представляла, что ты можешь быть таким, и… и не переводи стрелки!       — Я не перевожу стрелки, я хочу, чтобы ты увидела! — в глазах Моблита сверкнуло что-то дикое. — Я люблю тебя до безумия!       — Но когда нас спросили про наши отношения, ты сказал, что их нет!       — Потому что для них их не должно быть! Хочешь знать, что о нас могут писать и говорить, если я так скажу? — сузив глаза, Моблит заговорил очень четко, — «Он стал соавтором через постель». «Он все это время был влюблен, а она использовала его чувства ради науки». Или «настоящий гений — это он, а она лишь привлекательное лицо их общего успеха»… Ты этого хочешь?       Это ее не убедило.       — Допустим, ты снова защищаешь мою репутацию, но ты же даже со мной ни о чем не говоришь! Что я должна думать? Как мне все это понимать? — у Ханджи дрогнули губы. — Я шестнадцать лет считала тебя самым лучшим другом! Ты стал ближе всех! Ближе Эрвина, с которым я выросла! А потом оказывается, что ты меня любил, и… и я… и что…       — И что ты? — перебил он ее сбивчивую речь. — Испугалась? Поняла, что не можешь ответить мне тем же? Или поняла, что я был прав, скрывая это, и наша дружба была возможна только потому, что я молчал? — она почти плакала, и Моблит не хотел все это говорить, но слова вырывались сами. — Что ты сама ко мне чувствуешь? Любишь? Жалеешь? Боишься?       Ханджи мотнула головой.       — Ненавижу!       И разрыдалась, спрятав лицо у него на груди.       Моблит сам сморгнул подступающую к глазам влагу, прижимая ее к себе — зачем он опять ее довел? Знал же, как много у нее работы… у них. Подготовка Нобелевской лекции, звонки из Стокгольма с уточнениями по церемонии, незакрытый грант на новые реактивы… и она уже начала строить новые идеи… И он сорвался на нее — собственно, произошло именно то, чего он боялся: чувства стали неконтролируемыми.       Он правда не знал, что делать дальше. Шестнадцать лет он учился быть ее другом и служить ее гению. Он знал, как заваривать ей кофе, как отгородить от навязчивого репортера, как мягко указать на ошибку в расчетах… но не знал, что говорить девушке, которая рыдает в его объятиях, потому что он признался ей в любви. Как утешать ее, когда он сам стал причиной ее слез?       — Ненавижу, — снова всхлипнула Ханджи.       — Тише, — Моблит крепче прижал ее к себе, покачивая в объятиях. — Знаю. Ты права.       — Дурак, — это прозвучало уже больше устало, чем по-настоящему сердито.       — Полнейший, — согласился он, поглаживая ее по спине.       — Идиот.       — Безнадежный, — снова поддакнул Моблит.       — Эгоист, — Ханджи подняла голову.       — Трус, — продолжил он, воодушевившись этой переменой.       — Осел.       — А это уже обидно, — Моблит деланно вскинул бровь. — Почему осел, а не жеребец?       Ханджи издала смешок.       — Жеребец? Ты больше похож на золотистого ретривера.       — Ретривера? — он притворно возмутился. — То есть я, выходит, преданно виляю хвостом и приношу тапочки?              — Именно, — она вытерла остатки слез тыльной стороной ладони.       Моблит наклонился, глядя ей в глаза.       — Гав.       Ханджи громко расхохоталась.       — Боже, я правда тебя не понимаю!       — И не надо, — он вытер большим пальцем последнюю слезу на ее щеке. — Поехали домой?       Домой… Ханджи молча смотрела на него, чувствуя, как ее захлестывает та самая теплая трепетная нежность — это был ее Моблит. Всегда ее. Она знала его половину своей жизни, а казалось — всю жизнь. В их первую зиму в Кембридже он отдал ей свой шарф. В день ее двадцатипятилетия он подарил ей смешной кактус в горшке в виде кота, который до сих пор стоял у нее на подоконнике. На ее первой международной конференции, когда ее засыпали критическими вопросами, он встал и задал такой уточняющий вопрос докладчику, что тот запутался, а у нее появилось время собраться с мыслями и дать блестящий ответ.       Он смеялся над ее самыми дурацкими шутками, даже когда никто другой не понимал, в чем смысл. Его молчаливое присутствие в соседней комнате было таким же уютным и привычным, как гул процессоров в серверной.       Только с ним она могла поругаться на языке кибернетики и помириться, потому что он ее рассмешил.       Ханджи потянула Моблита к себе за воротник и поцеловала, и он сразу же ответил — жадно, с облегчением, будто ждал этого шестнадцать лет.