Если бы ты знала

я бью по тормозам с визгом

я не боюсь, но еще рано

жду, когда объявят мой выход

чтобы черту преступить плавно

♫ Кошка Сашка — Самозащита

2025 год, Лондон

      Утром от Моблита снова пришло сообщение с картинкой, на которой был изображен смешной слоник, и Ханджи стало тепло, но тут же словно окатило ледяной волной — если он любил ее, то ей… наверное, стоило отвечать не просто смеющимся стикером или каким-то комментарием вроде «Судя по размеру ушей и строению хобота, это азиатский слоненок, вероятно, возрастом до года», а… а как? Сердечками? Фразой «доброе утро, любимый»? Ханджи представила себе эту фразу и ей стало так муторно-сладко, будто она целиком съела бочку меда, но так же общались влюбленные?       Кто они теперь, Ханджи все еще не знала; после их ссоры Моблит просто отвез ее домой, а на следующий день они снова работали над лекцией (а он еще и над визуальным рядом), провели часовой телемост со Стокгольмом, составляли презентацию для фонда «Кавли», и не говорили ни о чем, кроме этого. Ханджи уже не пыталась начинать, Моблит тоже, но…       Но не могло же теперь все быть действительно, как раньше?       Он любит ее до безумия, почему ей сложно написать чертовы три слова?       Хотя «любимый», наверное, слишком. Они же не стали парой официально? Никакого предложения не поступало, «прими это как данность» — не то предложение. Значит, нужно что-то другое. «Дорогой»? «Милый»?       Собравшись с силами, она напечатала «доброе утро, дорогой» и поставила эмодзи с сердечком. Почему-то было так стыдно, будто она публично раздевается.       Ханджи нажала «отправить».       Моблит тут же начал печатать. Потом снова. Наконец от него пришло:       «С тобой все в порядке?»       Ничего с ней не в порядке, подумала Ханджи. Она даже идиотское сообщение отправить не может.       «Да», — написала она.       Если бы он ответил «Тогда и тебе доброе утро, любимая», ей стало бы плохо, но Моблит написал:       «Хорошо, просто это немного… непохоже на тебя».       Конечно, это на нее непохоже, она не может быть нормальной… Ханджи устало прикрыла глаза и написала:       «Когда у нас телемост?»       Ответ пришел сразу:       «В 11:00. У нас еще час. Я проверю подключение и вышлю тебе ссылку за 15 минут»       «Отлично»       Сняв очки, Ханджи потерла переносицу. Если такое нужно было слать каждое утро — это действительно было тяжело. Почти физически. Неужели некоторым это на самом деле нравится? Все эти «любимые», «тыковки», и, еще хуже, «детки»?       Господи, какая мерзость.       С другой стороны, Моблит называл ее «Солнцем», «самой прекрасной тайной вселенной», сравнивал с королевой из сериала, и ни разу не сказал ничего приторного. Значит, ей тоже надо выразиться как-то так же? Например… Северное сияние? Нет, это хаотическое возмущение ионосферы заряженными частицами солнечного ветра, зачем сравнивать его с плазмой? Хранитель моих законов? Ханджи даже хихикнула от абсурда и пафоса. Фундамент моего мира? Сравнение с бетонным основанием еще хуже, чем с плазмой.       Потом подумает, пока что у них телемост.

***

      Голос секретаря Нобелевского комитета был ровным и безупречно вежливым.       — …итак, мы фиксируем: лекция — сорок минут, вопросы аудитории — десять. Доктор Бернер, ваши визуализации должны быть в формате 16:9, разрешение 1920 на 1080. Мы проверили вашу связь, все в идеальном порядке.       Моблит сделал пометку в цифровом блокноте:       — Все материалы будут загружены в указанные сроки.       Ханджи сидела неподвижно, глядя в камеру, но не видя ее, и мысленно проигрывала свой выход на сцену Концертного зала в Стокгольме: пройти к трибуне, не споткнуться о красную дорожку… быть в вечернем платье…       — Репетиция назначена на 14:00 девятого декабря, сразу по вашему прилету, — продолжил технический координатор. — Трансферы из аэропорта Арланда и в отель уже забронированы. У вас остались вопросы?       Ханджи встретилась взглядом с Моблитом. Он почти незаметно покачал головой: все под контролем.       — Вопросов нет, — сказала она. — Благодарим за организацию.       Экран погас.       Ханджи медленно сняла наушники и положила на стол. Моблит провел ладонью по волосам.       — Получается, — тихо сказала Ханджи, — осталось только получить премию?       — Да, — он повел плечами. — Ты достигла вершины. Я всегда в это верил.       — Мы достигли, — уточнила она. — Без тебя я потерялась бы еще в Кембридже.       — Но открытие же твое, — возразил Моблит. — Я бы до такого никогда в жизни не додумался. Никто бы не додумался.       — Может быть, — сказала Ханджи. — Только почему я совсем не рада?       — Потому что ты устала, — Моблит тронул ее руку. — И потому что это не конец. Если та же самая частота будет поймана на Энцеладе…       — Да, — Ханджи улыбнулась краем губ. — Но это только предположения.       Она была правда восхищена этой идеей, если бы не появилось другое. Если бы человек, сидящий рядом, вдруг не стал занимать мысли чаще, чем новая теория. Об этом он говорил, когда почти умолял ее сосредоточиться на биорезонансе? Ей же действительно было сложно вести себя, как влюбленная. Эти ласковые слова надо не только писать, с ужасом осознала Ханджи, их надо говорить вслух… да она же со стыда сгорит. Она даже не уверена точно, любовь ли это. Гораздо проще было сказать «дурак», но тогда она злилась, а когда не злится? Просто по имени? Но этого как-то мало.       Ее телефон коротко завибрировал. Ханджи машинально взглянула на экран и вздрогнула, сразу забыв обо всем — это писал отец.       «Хитроу, терминал 5, 26 ноября, 16:30. Будь на месте.»       Она отложила телефон, не отвечая. Если с матерью у нее были однозначно натянутые отношения, так как они не сходились во взглядах, то с отцом почти никаких. Он приезжал на праздники, он дал ей свое имя (слегка исказив и подстроив звучание для имени девочки), и и ждал, что она станет его продолжением, что Ханджи пойдет в Оксфорд, потом возглавит его исследовательский центр в Гарварде и продолжит его дело, а она ушла в Кембридж, в какую-то теоретическую биологию. Когда Ханс Зоэ услышал о ее решении, то перестал с ней разговаривать и написал только сейчас.       — Что-то случилось? — насторожился Моблит, увидев ее лицо.       — Ничего. Отец послезавтра прилетает.       — Отец?..       Он никогда не встречался с Хансом Зоэ лично, но видел его фотографию в профиле на сайте Гарварда, мельком в программе конференции, и если на Фриду Ханджи была просто похожа, то Ханс был ее копией. Точнее, она была его копией — те же темные прямые волосы, тот же острый подбородок, тот же острый взгляд. Ее мужская версия. Моблиту тогда стало даже немного жутко.       — Профессор Зоэ редко давал о себе знать, — осторожно сказал он.       — Крайне. Сегодня он снизошел до меня впервые за… — Ханджи задумалась. — …за восемнадцать лет? Да, как раз с тех пор, как я определилась, куда буду поступать.       — Восемнадцать?.. — Моблит в ужасе уставился на нее.       — Я запомнила, потому что как раз тогда они с матерью решили официально развестись. Он предложил мне уехать с ним в Бостон, но мне как-то не хотелось учиться в Гарварде, и у меня уже были идеи биорезонанса. В общем, он сказал, что я предала его наследие ради сомнительных фантазий, и, — Ханджи пожала плечами, — и вот сегодня написал.       — А до того не писал?..       — Я ему тоже не писала, — Ханджи увидела выражение лица Моблита. — Что? Разве редко отцы бросают детей?       — Бросают, но из-за пьянства, из-за нового брака, из-за того, что не справляются… но из-за выбора университета? — Моблит покачал головой. — Ханджи, это же чудовищно.       — Да ладно, — отмахнулась она. — Мне все равно. Он и до того редко писал, почти ничего не изменилось. Теперь искать ему место в расписании, — Ханджи поправила очки. — Что там на послезавтра?       Моблит, не глядя в календарь, тут же ответил:       — В 16:30 телемост с японскими коллегами по апробации метода. В 18:00 — согласование макетов брошюры для Стокгольма.       — Займешься этим сам, пожалуйста?       — Нет.       — Но… — удивленно моргнула Ханджи, — Вроде бы мое присутствие не так обязательно?       — Я все перенесу и поеду с тобой, — заявил Моблит. — Японцы подождут и брошюры никуда не денутся.       Ханджи как-то печально улыбнулась.       — Ты уверен? Мой отец не самый приятный собеседник, и я думаю, за прошедшее время стал еще хуже.       — Тем более.       Опустив очки, она посмотрела на него поверх стекол.       — Ты снова меня жалеешь?       — Жалеют беспомощных, а ты самый сильный человек, которого я знаю, — Моблит склонил голову набок. — И, может, я хочу познакомиться лично с этим… светилом науки.       — Ладно, — она слабо улыбнулась. — Но он вряд ли тебе понравится.

***

      Ноябрьский день погрузился в серость: серый асфальт взлетно-посадочных полос, серые крыши служебных машин, серые лужи, подернутые первым ледком. Гул голосов на десятках языков сливался с металлическим эхом объявлений. На цифровых табло мигали надписи «Landed», «Baggage in Hall», «Final Call». Под самым потолком на экранах сменяли друг друга рекламные ролики.       Как Моблит и думал, Ханджи была мрачной, как обычно, если ей писали родители. Точнее, мать — когда-то он думал, что ее расстраивают сообщения от обоих, и не представлял, что успешный умный человек может просто вычеркнуть из жизни своего ребенка. Ханджи говорила так, будто ей все равно, но Моблит не верил, что ей действительно все равно.       А еще утром она написала ему «милый», и это было ужасно странно. Иногда они смотрели ромкомы и Ханджи всегда заявляла, что ее бесят такие прозвища, и вряд ли они перестали ее бесить за один день, и Моблиту они тоже не нравились, но если она так писала… значит, пыталась вести себя как-то… соответствующе?       В любом случае, сначала стоило разобраться с ее отцом.       — Внимание, — прозвучал металлический голос диктора. — Рейс BA 288 «Бостон — Лондон» прибыл и приземлился у выхода B15. Пассажиры, встречающие рейс BA 288, пройдите в зону у выхода B15.       — Пошли, — сказала Ханджи так, будто заранее от этого устала, и первой зашагала к выходу. Они не успели сделать и десяти шагов, как навстречу из потока пассажиров вышел тот самый профессор — он был немного выше Моблита, в безукоризненно гладком темном пальто, похожий на Ханджи даже формой очков.       — Отец, — бесцветно сказала она, подойдя к нему.       — Ханджи, — кивнул Ханс Зоэ. — Я рад, что ты нашла время.       — Я рада, что и ты его нашел. Где ты остановился?       Ханс медленно перевел взгляд с дочери на Моблита, словно решал, насколько при нем можно говорить.       — В «Савое». Мне всегда нравился их сервис и вид на Темзу. А… кто этот молодой человек, удостоившийся твоего общества?       В глазах Ханджи сверкнуло что-то острое.       — Моблит Бернер, мой соавтор.       — А, — Ханс медленно кивнул. — Тот самый, чьи… красочные графики сопровождают твои статьи?       В чем-то ее родители между собой солидарны, мысленно усмехнулся Моблит — он им обоим не нравился. Впрочем, они ему тоже.       — Я рад, что наши работы хоть чем-то привлекли ваше внимание, — сказал он, протянув руку. Профессор Зоэ ответил коротким быстрым рукопожатием и тут же повернулся к Ханджи.       — Итак, поскольку ты решила посвятить себя этой… нишевой области, полагаю, нам стоит обсудить, как лучше презентовать ее широкой научной общественности. У меня есть несколько мыслей на этот счет. Поедем в отель и обсудим за ужином без лишних глаз, — все это были не вопросы, а утверждения, и под «лишними глазами» очевидно подразумевался Моблит.       — У меня в шесть согласование макетов брошюры для Стокгольма, — холодно отрезала Ханджи, хотя это они перенесли еще вчера. — Я не могу.       — Какая досадная непредусмотрительность, — с ледяным презрением произнес Ханс. — Отмени или поручи это своему помощнику. Я прилетел не для того, чтобы участвовать в твоей рутинной бюрократии.       — Разве ты прилетел на один день? — Ханджи заговорила тем же тоном. — Из-за твоего визита мне уже пришлось перенести телемост с Киото и я не намерена отменять все остальное. У меня есть свободное время после восьми.       Моблиту стало почему-то даже более неловко, чем в аудитории, где Ханджи ругалась с матерью, хотя сейчас она не ругалась. Злилась, но иначе. Фриде она хотела что-то доказать, к Фриде она что-то чувствовала, а здесь… ничего. При этом Ханс казался ее отражением и ему снова от этого было почти жутко.       — Очень жаль, — процедил профессор Зоэ. — Что ж, ты всегда была склонна к реактивному планированию. Тогда в восемь.       — В моей квартире, — на слове «моей» Ханджи сделала акцент. — Моблит, ты же не занят в это время?       — Нет, — тут же сказал он, радуясь, что додумался перенести настоящее согласование макетов и Киото на семь и на завтра.       — Ханджи, это семейный вопрос, — Ханс все еще смотрел только на нее.       — То, как ты хотел бы лучше презентовать мою работу широкой научной общественности? — она вскинула бровь. — Это не семейный вопрос, а без моего соавтора любое решение будет основано на неполных данных.       — Давай сначала определимся с вектором вдвоем, а потом…       Что потом, Ханс не договорил — у Ханджи завибрировал телефон. Она достала его из кармана и нервно хихикнула. Моблит насторожился.       — Извините, — сказала Ханджи им обоим, поднося телефон к уху. Сначала просто молча слушала, а потом коротко бросила, — Поняла, вечером.       Это точно были не коллеги из Японии. У Моблита вспотели ладони.       — Интересное совпадение, — язвительно протянула Ханджи, сбросив вызов и снова посмотрев на отца. — Оказывается, у нас сегодня настоящий семейный вечер. Мать только что сообщила, что тоже будет в Лондоне сегодня. В восемь. У вас до сих пор удивительная синергия.       У профессора Зоэ дернулся глаз.       — Как это на нее похоже. В таком случае, о твоей квартире не может быть и речи. Встретимся в «Gordon Ramsay», я закажу столик на троих, и… — он бросил взгляд на Моблита, — надеюсь, вы понимаете, что это не место для ассистентов.       И, не дожидаясь ответа, развернулся на каблуках, растворяясь в толпе.       — Ассистентов! — выплюнула Ханджи. — Всегда он так! Мать права, что он сноб! Отмени все сегодня!.. Пожалуйста, — уже мягче добавила она. — Прости, что тебе пришлось это выслушать. Я говорила, что это будет неприятно.       Моблит вынул телефон, чтобы написать Нифе.       — Ты пойдешь на этот ужин?       — Куда я денусь? — горько усмехнулась Ханджи. — Он из Бостона и к его мнению прислушиваются в комитетах по грантам.       — Ты хочешь сказать, что он намеренно стал бы вставлять тебе палки в колеса? — нахмурился Моблит.       — Еще как стал бы! — Ханджи развернулась к нему. — Посмотри на меня! У меня его лицо и имя! Я разочаровала его уже потому, что родилась девочкой! Он строил мне карьеру в молекулярной нейробиологии! Я должна была блестяще подтвердить его теорию тау-белка и возглавить его лабораторию, и что? Я здесь! Я закончила Кембридж и получаю Нобелевскую премию за то, что он называл лженаучной ересью!       — Ханджи…       Теперь все становилось на свои места. Ее мир рухнул, ее оттолкнули, ее бросили, и вместо помощи отвели к психологу, с которым она спорила о Юнге и интеллектуализировала эмоции, потому что никто никогда не учил ее просто чувствовать. Никто не обнял ее и не сказал, что она не виновата. Мать в лицо называла ее своей ошибкой, отец не разговаривал с ней почти два десятилетия…       Видимо, это отразилось у Моблита на лице, потому что она рявкнула:       — Не надо меня жалеть!       — Я же сказал, что я тебя не жалею, — он качнул головой. — Я тобой горжусь. Ты доказала им, что была права, и мы поедем…       — Нет, — перебила его Ханджи. — Прости, нет. Ты же его слышал. Если ты будешь там, они оба будут не говорить со мной, а разбирать тебя по составляющим.       Моблит сомкнул губы — она его защищала, и это рвало его изнутри. И все же она была права, его присутствие могло все изменить, причем не в ее пользу.       — А еще мне нужно окончательно выбрать платье для церемонии, — немного смущенно сказала Ханджи. — Стилист из Стокгольма прислал варианты, и… может, ты посмотришь?       — Хорошо, — сдался Моблит. — Но потом ты обязательно мне позвонишь.

***

      Она не нервничала.       Она совсем не нервничала.       Ханджи не считала, что ее детство было ужасным. Просто так вышло, что ее родители были гениями, и она тоже. Просто в пять лет она осталась с тетей, и тетя обеспечивала ее быт и следила за ее безопасностью. В восемь лет она самостоятельно составляла расписание своих занятий и если между уроками латыни и квантовой физики не находилось времени для игр с Эрвином, то это было не потому, что ее в чем-то ограничивали, просто она сама хотела учиться.       Ее десятый день рождения отметили походом в планетарий с последующей приватной лекцией астрофизика о природе черных дыр, и это был лучший подарок, потому что лектор разговаривал с ней как со взрослой. Когда в тринадцать лет у нее случилась первая паническая атака, она села за компьютер и начала изучать симптоматику, пока не нашла термин «дереализация». Когда родители развелись, она провела сравнительный анализ их методов ведения научной дискуссии и пришла к выводу, что их брак был обречен из-за фундаментальных разногласий в интерпретации принципа неопределенности Гейзенберга.       У нее была еда, одежда, школа, у нее было на самом деле все, чего она хотела и чего не было у некоторых; Эрвин жил с матерью, вечно занятой на двух работах, чтобы оплатить его учебу в хорошей школе и его обед часто состоял из бутербродов, съеденных на бегу, у Леви с его дядей все было еще хуже, а у Ханджи по сравнению с ними все было нормально.       А потом Моблит вдруг заявил, что она, оказывается, была одинокой. Не то чтобы Ханджи сама не понимала, но все равно считала, что это не катастрофа… но он смотрел на нее так, будто это была катастрофа, и тогда она задумалась, что, может, он был прав.       Может, если бы у нее была обычная семья, как у него, она тоже была бы нормальной и могла бы писать по утрам милые сообщения и говорить эти мерзкие приторные слова вслух, и уметь чувствовать что-то, кроме дружеской привязанности.       Может, тогда она не открыла бы теорию биорезонанса и не перевернула бы мир.       Все равно никто не узнает, что было бы, если бы.       Ханджи так и подмывало заявиться в ресторан в джинсах и свитере, но она отказалась от этой идеи и выбрала строгое платье-футляр глубокого темно-синего цвета, а поверх — укороченное жакет-болеро. Никаких украшений, кроме небольших бриллиантовых шпилек в ушах, и туфли-лодочки на низком каблуке. Они хотели идеал и она будет идеальной.       Из соседнего зала доносились приглушенные аккорды фортепиано. Столы покрывали скатерти из гималайской шерсти такой ослепительной белизны, что на них страшно было поставить бокал. Ханджи сразу увидела родителей — отец медленно покачивал бокал бургундского вина, мать изучала «Financial Times». Место между ними был пустым и предназначалось ей.       Ханджи грациозно опустилась в кресло.       — Ты опоздала на четыре минуты, — сказал отец.       — У меня был экстренный созвон со Стокгольмом, — гордо соврала она. — Нобелевский комитет попросил срочно уточнить детали для протокола церемонии.       — Разумеется. Итак, — Ханс отставил бокал, сложив пальцы домиком, и тут же перешел к делу. — Ты получишь Нобелевскую премию и должна понимать, что теперь твоя жизнь превратится в кошмар: гранты, отчеты, выступления, комитеты… Мой фонд выделит тебе пожизненное финансирование твоего исследовательского центра. Без отчетностей и заявок. Ты сможешь заниматься чем захочешь следующие пятьдесят лет, не тратя ни дня на выпрашивание денег.       Черт, подумала Ханджи, а это соблазнительно.       — Кроме того, — продолжил отец, — я уверен, что твоя следующая теория будет еще радикальнее. и следующая за ней — тоже. Каждая из них будет сталкиваться с яростью истеблишмента, судебными исками и атаками в прессе. У меня есть юридическая команда и связи в регуляторных органах. Ты сможешь публиковать что угодно, зная, что ни один суд, ни одна атака коллег тебя не коснется.       — И что взамен? — тихо спросила Ханджи.       Ханс медленно улыбнулся.       — Взамен ты принимаешь наследие, которое всегда должно было быть твоим. Твой исследовательский центр будет называться «Центр Зоэ». Твои будущие статьи, где это уместно, будут публиковаться под двойной аффилиацией — твоего института и моего. Мир должен видеть нас как единую научную династию. Твой ассистент может стать руководителем лаборатории визуализации в нашем центре. Он получит финансирование, команду и признание, но его имя перестанет стоять рядом с твоим в твоих главных работах.       Это было, конечно, прекрасно — финансирование и юридическая команда, но раствориться в нем? Ханджи посмотрела на мать.       Фрида медленно отложила нож, который держала над нетронутым десертом.       — Ты совершаешь фундаментальную методологическую ошибку, Ханс. После Нобелевской премии она сама становится регуляторным органом. Она сама будет определять, что есть наука в этой области в ближайшие пятьдесят лет. Ее слово будет весомее любого суда. Ты просто не понимаешь масштаба явления, с которым имеешь дело.       Ханджи растерянно моргнула — даже она сама пока не поняла масштабов, а еще удивительнее было то, что мать… была на ее стороне?       — Нет, Фрида, это ты не понимаешь реалий! — отрезал Ханс. — Ты всегда презирала практическую сторону! Без структуры и без защиты ее разорвут на части!       — Ты продолжаешь бороться с системой, — парировала Фрида, — но система уже изменилась. Она рисует новую систему координат.       — Системы координат не защитят от исков о нарушении этики исследований! — в голосе отца впервые прозвучало нечто, похожее на отчаяние. — А ее работа с клеточными культурами пациентов — это пороховая бочка!       — Ее работа уже переопределила границы, — отрезала Фрида. — Теперь она будет диктовать, что этично, а что — нет. Судьи и юристы будут изучать ее публикации как нормативные акты. Твои страхи устарели. Но, — она перевела взгляд на Ханджи, — в одном твой отец прав. Насчет твоей… эмоциональной привязанности. Наука, построенная на личной преданности, неизбежно даст сбой.       — Именно! — Ханс тоже посмотрел на Ханджи. — Каждая ваша совместная публикация теперь будет подвергаться двойной проверке — на то, не дала ли ты ему соавторство в обмен на… что? На преданность? На чувства? Твой гений теперь будет ставиться под сомнение из-за одного его присутствия рядом.       «Хочешь знать, что о нас могут писать и говорить?»       «Он стал соавтором через постель»… «Он все это время был влюблен, а она использовала его чувства ради науки»… «Настоящий гений — это он, а она лишь привлекательное лицо их общего успеха»…       Ханджи опустила глаза.       — Он ослеплен тобой, и не может быть объективным критиком.       — Ты не можешь позволить личной привязанности скомпрометировать работу.       — Он никогда не будет тебе ровней.       Голоса родителей резали уши. Впервые Ханджи видела их солидарными в чем-то.       — Наконец, не устанет ли он быть в твоей тени?       — И что ты будешь делать, если устанет и ты останешься одна?       — Да он просто использует тебя! Он прикинулся твоей тенью, чтобы пробиться наверх! Любой на его месте поступил бы так же!       — Хватит! — не выдержала Ханджи. Прозвучало это так громко, что официант обернулся, но ей было плевать. — Хватит. Вы его совсем не знаете!       — Да? — Фрида вскинула бровь. — Где ты видела, чтобы личные отношения помогали науке, а не мешали? Покажи мне хотя бы один пример в истории, где это сработало.       Действительно, разве такое бывало? Или… Или бывало? Ханджи застыла, пораженная осознанием.       — Пьер и Мария Кюри.       Наступила секундная оглушительная тишина.       — Идиллическая легенда для учебников, — фыркнул Ханс, первым оправившись от неожиданности. — Ты забыла, чем для Марии это закончилось? Скандалом, травлей и тем, что Нобелевский комитет сначала не хотел давать премию женщине.       — И ты сравниваешь вас двоих с ними? — усмехнулась Фрида. — Кюри дополняли друг друга как специалисты, а вы изучаете одно и то же. Неужели этот человек действительно так полезен?       Ханджи закусила губу. Она могла сказать, что именно Моблит разработал алгоритм трехмерной реконструкции волнового резонанса, который лег в основу нашей методики. Что его статья в «Nature Computational Science» цитируется отдельно и это его интеллектуальная собственность, которую он принес в их общий проект. Что у него были предложения от MIT ит EMBL, но он отказался, потому что верил в ее теорию больше, чем в их проекты. Что его последняя самостоятельная работа по машинному обучению в анализе белковых фолдов получила премию Ласкера. Что за последние восемь лет он нашел и предотвратил пять критических ошибок в ее расчетах, которые прошли бы мимо любого другого рецензента, включая Ханса и Фриду…       Вместо этого Ханджи сказала:       — Знаете, это совершенно не ваше дело.       Ханс растерянно моргнул. Фрида удивленно расширила глаза.       — Я рисую новую систему координат, — Ханджи выпрямилась. — Я решаю, что этично, а что нет. Мне безразлично, что вы подумаете. Спасибо за ужин, — отодвинув от себя нетронутый стакан воды, она встала.       Взгляды родителей жгли спину, но никто из них ничего не сказал.       Наверное, подумала Ханджи, она победила.