Если бы ты знала

я просыпаюсь по солнцу

и даже на солнце не больно смотреть

не изменяя основам

я просто меняю природу основ

♫ Кошка Сашка — Знаешь

2025 год, Лондон

      Как теперь разговаривать с Моблитом, Ханджи не знала, но и игнорировать его было невозможно — и не хотелось, поэтому пришлось, как обычно, с головой уйти в работу и пытаться отстраниться от того, что она узнала. Хотя бы временно. Ее утреннее смущение он удачно принял за стыд за выброс адреналина, сказал, что все нормально, а потом им позвонили из Стокгольма и все закрутилось своим чередом.       Вопрос «что делать» оставался открытым. Ханджи посылала Моблиту утром омерзительные сообщения со словами «дорогой» и «милый», морщилась на такие же ответы и пыталась убедить себя, что это нормально и правильно, хотя это не должно было вызывать у нее отторжения… наверное.       Пока было свободное время, она привычно принялась анализировать. Чувства Моблита были ясны, ее собственные оставались странными, но теперь вместо «как понять что любишь парня» она ввела в строчку гугл-поиска «как ведет себя влюбленная девушка».       Сначала выбранная ею статья говорила про взгляды. У влюбленной девушки при взгляде на объект любви должны были расширяться зрачки, она сама должна смотреть на возлюбленного дольше обычного, бросать на него тайные взгляды, пока он не видит, и часто моргать.       Как вели себя ее зрачки при взгляде на Моблита, Ханджи не знала, но смотрела на него часто. Почему бы ей на него не смотреть, если он всегда был рядом? Иногда действительно искала его глазами просто так, не чтобы проверить, где он или что-то сказать. Особенно в последнее время, но не только.       Это немного обнадеживало, но не совсем.       Дальше говорилось про язык тела. Девушка могла неосознанно копировать позы и жесты объекта любви, принимать в его присутствии открытые позы — то есть, поворачиваться к нему всем телом и не скрещивать руки, выпрямлять спину, демонстрировать шею и прочие считающиеся привлекательными зоны, часто нервно прикасаться к волосам, покусывать губы и поправлять одежду, а слушая возлюбленного, слегка наклонять голову набок.       Копировала ли Ханджи позы и жесты Моблита, она тоже не знала. Шею свою точно ему не демонстрировала — это была какая-то дикость. Трогать волосы и кусать губы было ее привычкой, как и наклонять голову набок, слушая.       Далее — тактильный контакт. Сообщалось, что девушка, будучи влюбленной, создает ситуации для «случайных» прикосновений, легко касается руки мужчины во время разговора, поправляет ему воротник или галстук, смахивает с плеча невидимую пылинку и задерживает рукопожатие немного дольше необходимого. Что ж… Ханджи поправила очки. Трогала Моблита она постоянно — касалась то плеча, то руки, обнимала, целовала в щеку, все это не подходило. Хотя она хотела его обнимать все-таки чаще, чем кого-либо… и вызывала у него зависимость.       Пункты про то, что девушка, влюбившись, начинает уделять больше внимания своей внешности, Ханджи пропустила — ей всегда было плевать, как она выглядит. Она старалась, чтобы ее вид был опрятным, но насколько она красивая, не задумывалась. Она была умной, а не красивой.       Голос. Он должен был становиться немного выше или, наоборот, ниже и мягче, речь могла становиться быстрее из-за волнения или медленнее, чтобы звучать привлекательнее, могли случаться речевые сбои вроде легкого заикания, оговорок или потери мысли посреди предложения… Ханджи закатила глаза: она никогда не теряла мыслей. Смех становился более звонким и смеялась теоретическая влюбленная даже не при очень смешных шутках того, кого любит.       Ханджи чаще всего говорила быстро и громко, и смеялась тоже громко, а шутил Моблит всегда смешно и ей не нужно было вызывать смех намеренно.       Дальше все стало плохо. Статья говорила, что девушка спрашивает о том, как прошел день мужчины, о его работе и увлечениях, о его детстве и учебе, интересуется его планами на выходные или праздники и ей важно, что он думает по разным вопросам. И помнит мелочи из прошлых разговоров.       …или не так плохо? Ханджи же и без вопросов знала, как у Моблита прошел день и что у него на работе, и о планах на его выходные тоже. И что он думает, всегда спрашивала. И мелочи помнила. Например, что ему нравится саундтрек к «Первому мстителю» и 23-й концерт Моцарта. Что он любит рисовать углем. Что ему понравилось платье Эми Ли из Evanescence в клипе «My immortal». Что он цитировал наизусть отрывок из «Бури» Шекспира и всегда жалел Офелию из «Гамлета».              Это же вроде бы были мелочи?       Воодушевившись, Ханджи продолжила. Девушка должна была замечать позитивные изменения во внешности объекта любви вроде новой стрижки или удачной одежды, делать ему комплименты, подчеркивая его достижения и способности, хвалить качества характера, всегда быть на его стороне в сложных ситуациях и быть готовой помочь делом, даже если это требует усилий.       Она не хотела прилагать усилия даже к готовке завтрака. И комплименты не делала… то есть, сказать «Ты гений, только твой мозг может трансформировать многомерный массив сырых данных в такую картину» это же вроде не тот комплимент? Или тот? Зато она всегда была на его стороне, на чьей же еще она могла быть? Или это просто он всегда был на ее стороне…       Дальше статья говорила про шутки, повторяя, что теоретическая девушка смеется даже над несмешными, всегда внимательно слушает мужчину, задает уточняющие вопросы, искренне радуется его успехам и сопереживает неудачам, и в ответ часто делится чем-то личным. Как Ханджи уже выяснила, Моблит всегда шутил смешно, а она всегда и всех слушала внимательно, и, конечно, задавала уточняющие вопросы, если это было необходимо для полной картины. И радовалась и сопереживала, но так же и друзья делают? А вот личным делилась редко, но зачем Моблиту ее личное?..       После статья переходила к анализу переписки, сообщая, что пишет влюбленная теоретическая девушка мужчине чаще, чем другим, и иногда без конкретного повода, старается отвечать на его сообщения почти сразу, может писать в свое личное время — поздно вечером или рано утром, может отвечать подробнее, чем требуется для простого обмена информацией, и часто первой начинает разговор. Все это подходило. Ханджи могла написать Моблиту посреди ночи, подробно расписывая, что ей понравилось в каком-то фильме или пришедшую в голову теорию, но это… вроде бы тоже не было чем-то из ряда вон выходящим? Это было нормально. Наверное.       После говорилось, что объект любви девушка выделяет среди других людей в компании, становится более оживленной, когда он появляется, с ним говорит иначе, чем с другими мужчинами, старается участвовать в тех же мероприятиях и оказаться рядом с ним в группе людей. Все это тоже подходило — кроме мероприятий, потому что они оба не особенно часто в чем-то таком участвовали, если это были не лекции. Говорила Ханджи с Моблитом точно иначе, чем с другими… с Эрвином и Леви она тоже болтала более чем свободно, но все равно не так. Не о том. Например, она звала Леви «коротышкой», а Моблиту бы обидное прозвище не дала, а Эрвину не стала бы рассказывать о своих наблюдениях, просто потому что он не слушал.       Пункт ревности Ханджи пропустила — ревность была, в этом она убедилась не раз. Готовность менять свои планы и идти на компромиссы тоже пропустила — прецедентов не было. Она могла бы изменить свое расписание, чтобы подстроиться под Моблита, могла попробовать что-то, что интересно ему, даже если ей не нравится (вдруг понравилось бы?), могла отменить встречу с друзьями ради него, но ни разу не было необходимости. Он ничего такого не просил и не предлагал. То ли не хотел, то ли специально не создавал ей проблем.       Зато Ханджи правда беспокоилась о нем, если он болел или плохо себя чувствовал, замечала, если ему нехорошо, дарила ему вещи, которые бы ему точно понравились (по ее предположениям) и поддерживала в стрессовых ситуациях… если это считалось поддержкой. Вроде того поцелуя во время его панической атаки.       А вот флирта не было. И расспросов. И рассказов о себе. И готовности показать свою уязвимость… хотя она была, но не всегда. И определенно было желание видеть Моблита рядом в будущем.       Но так же и с друзьями бывает? Может, он для нее особенный друг? Самый-самый близкий? Не может же быть это теплое желание постоянно находиться рядом именно любовью?..       Или может?       Ханджи попробовала представить Эрвина и то, как целуется с ним. Кое-как получилось, но никаких эмоций не вызвало, и Эрвин в воспоминаниях всплывал семнадцатилетний — примерно столько ему было, когда она уезжала в Кембридж и заявила, что хочет «стать взрослой». Попробовала представить Леви и даже захихикала от абсурда — целоваться с ним было как-то… невозможно.       Они были друзьями. Значит, Моблит выходил в другую категорию?       Допустим, сдалась Ханджи, это любовь, но даже если так — она все равно не умела любить правильно. Эти идиотские сердечки, «детки», таращиться на него постоянно расширенными зрачками и что там еще… завтраки-ужины, общий уютный дом, дети, собаки… ужас.       Она закрыла статью и потерла переносицу.       Если она его тоже любит… что, если это было на протяжении тех же шестнадцати лет? Он ей понравился на первом курсе. Он был забавный, милый, умный, напоминал Эрвина и заботился о ней. Почему заботился, тогда было ясно — восхищался ею и проецировал на нее свою умершую сестру. Потом они начали работать вместе и это стало нормально, что он за ней следил. И он был ее другом, и он был привлекательным, и он был добрым, и… и он ни разу не дал ей понять.       Письма он писал. В ящик складывал.       Если бы Моблит был рядом, Ханджи бы бросила в него чашкой.       Вопрос «что делать» так и остался нерешенным, потому что…       Собственно, потому что ей так ничего и не предложили. Они поругались, помирились, переспали, и… и вроде бы Моблит должен был делать следующий шаг? Сказать хотя бы, кто они теперь?       Или она должна что-то сделать?       А что?       Написать «я тебя люблю»?       Ханджи открыла переписку и уставилась на экран. Это оказалось еще сложнее, чем печатать «дорогой». И если она так напишет, это снова вело в тупик с мерзкими сердечками, детьми и ужинами, меж тем как она хотела искать жизнь на других планетах. Она должна была считать, что Моблит важнее этого, если она его любит, но… или она была эгоисткой, или это все же была не та любовь, потому что Ханджи хотела провести с ним всю жизнь, изучая вселенную, а не торчать в каком-то условном особняке в условном Уэльсе. Может, он тоже не хотел этот особняк, но как можно сказать человеку «слушай, я тебя, конечно, люблю, но если ты хотел настоящий домашний уют, заботу и семью, то прости, мне это не нужно даже с тобой, я хочу исследовать Энцелад»? Когда он буквально дал ей понять, что без нее умрет?

***

      Выбор платья для церемонии Ханджи сразу поручила Моблиту, даже не задумываясь — у него был идеальный художественный вкус. Именно он выбрал стилиста, и стилист должен был подготовить три-пять вариантов наряда, которые тоже выбирал Моблит.       Какое это будет платье, Ханджи не знала. Она просто была уверена, что идеальное… и что Моблиту оно понравится. И она в нем понравится. Ей полагалось нервничать, будет ли она привлекательной, а она не сомневалась, и это было… ненормально? Или все-таки… они же были знакомы давно, осенило ее. Та статья, которую она изучала, описывала поведение девушки, которая еще не призналась в чувствах, а они с Моблитом знали друг друга много лет.       Ханджи посмотрела на него. Он стоял к ней спиной у большого светового планшета, на котором были финальные слайды для нобелевской презентации, и перепроверял что-то вроде соответствия цветовых палитр.       Можно было проверить, пока он не видел. Ханджи потянулась к сумочке, лежавшей на столе среди папок с данными, и вынула маленькое зеркальце. Посмотрела на свое отражение — зрачки были нормальными. Посмотрела на Моблита снова, отметив напряженные плечи, и быстро перевела взгляд на зеркальце.       Зрачки расширились. Что и требовалось доказать.       — Я поменял здесь градиент, — вдруг заговорил Моблит, указывая стилусом на один из слайдов. — Раньше он шел от темно-синего к голубому, теперь — к серебристо-белому.       — А… красиво, — пробормотала Ханджи, быстро пряча зеркальце обратно. Полагалось сказать что-то вроде «Боже, как тонко ты это подметил, ты всегда находишь самые изящные решения, ты невероятно талантлив, я бы никогда до такого не додумалась!» и это она бы никогда не смогла выговорить. Это было натянуто, приторно и лживо, потому что если бы она задалась такой целью, то додумалась бы до чего угодно.       О чем говорить, Ханджи просто не знала. Все казалось каким-то неправильным, неуместным и неподходящим. Даже сказать, что на улице дождь или что у Нифы новая прическа. Молчать тоже было неудобно, и помогали только рабочие темы — они хотя бы были необходимыми и важными для них обоих.       Моблит тоже не старался заводить разговоры — то ли тоже боялся, как писал в письмах, то ли тоже не знал, о чем говорить. То ли начинал понимать, что ему все это все-таки не нужно.       Возможно, чтобы читать мысли, потребовалось бы создать интерфейс на основе квантовой запутанности, который мог бы зафиксировать динамический паттерн возбуждения нейронных ансамблей. Теоретически, можно было создать молекулу-ретранслятор, способную встроиться в синапс и вступить в когерентное состояние с природными носителями. Сверхпроводящий кубитный массив мог бы считывать эти состояния, давая квантовый отпечаток мысли, но для декодирования потребовалась бы обширная библиотека паттернов, специфичных для конкретного мозга, где мысль «любовь» и мысль «страх» могли бы иметь схожий лимбический отклик, но различаться активностью префронтальной коры…       Или можно было просто его спросить: «кто мы теперь друг другу?»       …но она уже спрашивала, и выяснила только то, что он боится и что он дурак. И что он ее любит.       Тишину нарушил звук домофона — такой резкий, что Ханджи вздрогнула. Моблит бросил на нее быстрый взгляд, прежде чем нажать кнопку. Через несколько минут в дверях появился курьер в униформе с логотипом ателье, несущий перед собой на вытянутых руках матовый черный кофр.       — Доставка от дома Iris van Herpen, — сообщил он. — Для примерки в присутствии стилиста требуется предварительная запись.       Поставив свой ценный груз на единственный свободный от бумаг и стопок с данными стол, курьер вручил Моблиту электронный планшет для подписи и так же бесшумно исчез. Ханджи уставилась на кофр, думая, что он похож на саркофаг с каким-то инопланетным артефактом.       Моблит видел, что она нервничала, и обязательно бы поговорил с ней, если бы не нервничал сам. Все изменилось, ему следовало перевести их отношения на новую ступень, а он боялся. Видел, что она тоже боится. Понимал, насколько перед ней огромные цели и, как всегда, не хотел затмевать эти цели, и в итоге все равно затмевал, и выходило так, что он морочил ей голову. Оказалось, все эти годы он и мечтал о взаимности, и не знал, что бы с этим делал. Как ребенок, который хочет дорогую вещь, а получив, не знает, как с ней обращаться, и одновременно счастлив без памяти и ужасается от мысли, что может это сломать. Он не был ребенком и нужно было на что-то решаться, но пока… пока Моблит трусливо прятался за работой и откладывал объяснение на время после Нобелевской премии.       — Надо примерить, — вдруг сказала Ханджи. — Мне интересно, какое оно. Его сложно надевать? — она пристально посмотрела на Моблита.       — Да, — он поправил воротник. — Там скрытые крючки и шнуровка.       — Поможешь мне? — она смотрела очень прямо. Внимательно. Изучающе. Моблиту стало жарко — вроде бы не происходило ничего сверхъестественного, но…       Примерить платье можно было в специальном помещении для работы с чувствительными образцами — оно было просторным, полностью стерильным и освещенным люминесцентными лампами. Ханджи сбросила халат, стянула с себя свитер, ни капли не смущаясь; сначала думала вести себя эротично, но тут же отказалась от этой идеи, уверенная, что будет выглядеть скорее глупо. Это было абсолютно нелогично и неправильно — делать все это и провоцировать у Моблита дофамин, но, с другой стороны, если бы она спровоцировала, может, он что-то бы ей сказал? Что-то более определенное?       Если она его тоже любит, пусть и не так, как положено, она же не виновата, что вызывает у него эмоции, потому что все взаимно?       Он точно нервничал, пока она раздевалась. Пришлось снять даже лифчик, потому что обычный мешал бы платью, и по коже бежали мурашки. Ханджи отметила, что у Моблита расширились зрачки. Здесь было очень светло, светлее, чем в ее гостиной и его спальне. Здесь он видел больше. У Ханджи пересохло во рту.       Моблит опустился на одно колено, расправляя подол платья на полу. Ханджи шагнула вперед, и он встал, поднимая ткань. Сначала платье охватило бедра, затем обтянуло талию, Моблит скользнул пальцами по скрытым швам, нащупывая молнию на боку. Ханджи застыла, не шевелясь. Шагнув за ее спину, Моблит обхватил плечи, найдя почти невидимые застежки у ключиц, и его грудь на мгновение прижалась к ее спине.       — Ну вот… — шепнул он Ханджи на ухо. — Готово.       И кто тут кого доводит?       Ханджи повернулась, боясь нарушить хрупкую конструкцию. Зеркала здесь не было и она не знала, как выглядит, но Моблит смотрел на нее так, что можно было не сомневаться, что хорошо — она почти физически чувствовала этот взгляд.       — Мне идет? — неловко спросила Ханджи.       Моблит восторженно покачал головой. Он знал, что платье красивое, представлял ее в нем, но все равно потерял дар речи, увидев. Он сам выбрал ткань оттенка глубокого космического фиолета, с вышитой серебром картой нейронных связей, которая блестела на свету при движении, но не ожидал, что это будет выглядеть… словно это межзвездная тьма, пронизанная фиолетовым отблеском далеких квазаров. Словно темная материя вселенной внезапно приняла форму девушки. Богиня, вселенная, главная загадка космоса… и все, что он смог сказать:       — Идет…       Ханджи посмотрела на юбку. Потом опять на него.       — Оно удобное, — сказала она. — В нем будет легко ходить. Как ты думаешь, королю Швеции понравится?       С его губ сорвался звук, похожий одновременно на смешок и на стон.       — Конечно… ему понравится вручать награду королеве галактики.       Ханджи смущенно порозовела.       — Это же ты придумал это платье.       — Да, но ты… — Моблит снова не смог подобрать слова. — Ты — это ты. Черт, прости, ты слишком прекрасна.       Если он считал ее прекрасной даже в обычном свитере и с растрепанными волосами… Ханджи снова стало немного стыдно. Совсем немного и тут же прошло.       — Не знаю, оставить очки или лучше линзы? — она поправила очки, закусив губу.       Моблит внимательно посмотрел на ее лицо, будто решал.       — Очки, — наконец уверенно сказал он. — Это именно твой образ.       — Значит, с платьем тоже определились, — заулыбалась Ханджи. — А твой костюм?       — Уже готов и будет гармонировать с твоим.       — Стоп, — она вскинула брови. — И ты мне не показал? Мне же не все равно!       Моблит поправил несуществующую складку на рукаве.       — Я думал, это неважно.       — Потому что я не оценю, да? — не выдержала Ханджи. — Или потому, что это каким-то образом может меня отвлечь? Или ты настолько уверен, что мне плевать?       Он смущенно отвел глаза.       — Просто как-то…       — Что «как-то»? Мне не все равно! Мне никогда не было все равно! — Ханджи прикрыла глаза. — Ладно. Сними с меня это платье. Не хочешь показывать — не надо, увижу на церемонии.       — Хочешь, сейчас покажу? — он испуганно моргнул. — Я правда… я стеснялся. Ты же знаешь, что у нас происходило, и я бы вдруг явился к тебе с костюмом?       Ханджи снова пришлось признать, что он прав.       — Покажи. И возьми интервальную камеру.       Кивнув, Моблит исчез за дверью и примерно через семь минут вернулся. Ткань его костюма была антрацитового оттенка, но при свете отдавала фиолетовым, как ее платье. Пиджак сидел идеально, не сковывая движений. Под пиджаком — белая рубашка и тонкий темно-графитовый галстук в тон вышивке на ее наряде. Поставив камеру, Моблит задал настройки, выставив баланс белого под люминесцентные лампы, и встал рядом с Ханджи.       Под руку он ее не взял, и она сама решительно обхватила его локоть. Другую руку вскинула вверх, выставив два пальца в жесте «победа».       Таймер щелкнул, и они вместе уставились на маленький экран камеры. Ханджи придирчиво осмотрела свое платье, придя к выводу, что восхищение Моблита в целом оправдано, хотя сама находила красивым больше ткань и узор, чем себя, посмотрела на него — на снимке он смотрел не в камеру, а на нее. Ей тоже стоило смотреть на него, а не улыбаться и жестикулировать… снова стало стыдно. Обычно на общих фотографиях смотрят друг на друга.       — Победительница, — очарованно улыбнулся Моблит. Обиженным он не выглядел. Ханджи немного расслабилась, но что могла сказать она? Полагалось что-то вроде «Мы хорошо получились, прямо как из журнала» или «Как же тебе идет этот костюм, я бы могла любоваться тобой вечно», или что-то еще, что она не могла выговорить без оскомины во рту, поэтому она сказала:       — Мы прекрасно гармонируем.       Улыбка Моблита стала счастливой.       — Да… Этого я и пытался достичь.