Если бы ты знала

мне придется открыть глаза

начинается день с дождем

надоело смотреть назад

все, что было — ушло. и все

♫ Кошка Сашка — Колыбельная на сто лет

2025 год, Лондон

      Влажный ветер швырял в стекла первые колкие крупинки снега, и из-за холода первых чисел декабря атмосфера в «Королевских конюшнях» казалась еще теплее. Камин уютно трещал, на каждом столе горели низкие свечи в металлических подсвечниках, и их свет отражался в рамах украшающих стены картин с лошадьми.       — За Ханджи! — провозгласил Эрвин, подняв бокал. — За Моблита! За биорезонанс!       Мария первая чокнулась с ним своим бокалом, расплескав несколько капель вина на его рубашку. Леви приподнял свою чашку чая, держа ее в своей манере — не за ручку, а за края. Петра захлопала в ладоши. Майк вскинул свой бокал со стаутом:       — За тех, кто заставил вселенную откликаться!       Нанаба покачала головой, словно упрекая его за пафос. Нифа и Абель гордо переглянулись — в какой-то степени это относилось и к ним тоже. Ханджи залилась счастливым смехом и чокнулась с бокалом Моблита, который сидел рядом.       Как и ожидалось, ее триумф не могли оставить без внимания, но вместо шикарного пышного ресторана Эрвин просто снял все «Конюшни» на этот вечер, и теперь они сидели за длинным столом, и почти все — парами, кроме Нифы и Абеля. Эрвин с Марией, Леви с Петрой, Нанаба с Майком… и Ханджи с Моблитом. То ли пара, то ли нет. Это все еще оставалось невысказанным.       — Знаете, — заговорила Нанаба, — самая стабильная резонансная связь, которую я когда-либо наблюдала, возникает, когда два человека шестнадцать лет синхронизируют свои жизненные ритмы, — и многозначительно поиграла бровями, глядя в сторону Ханджи. Ханджи посмотрела на Моблита — скажет что-то? Отшутится?       Мария звонко рассмеялась:       — Да они уже давно изобрели свою собственную физику!       Моблит покраснел, уставившись на дно своего бокала и смущенно улыбаясь.       — Кстати о стабильности, — заговорил Леви. — У нас на прошлой неделе раскрыли дело благодаря старой проводке. Пятнадцать лет она работала исправно, пока не случилось короткое замыкание, и инспектор чуть не списал все на поджог, а оказалось — брак производителя.       Ханджи засмеялась вместе со всеми, но не знала, благодарна ли ему за это вмешательство. Нанаба смотрела на нее с укоризной. Эрвин — с интересом. Петра — с любопытством. Нифа — изучающе. Леви — с долей упрека. Она никому не сказала, что они с Моблитом помирились — забыла, было не до того, а сейчас говорить не хотела. И зачем? Чтобы он понял, что она обсуждала его за спиной?       — Вы не представляете, как ваша теория упрощает жизнь экологам! — Майк покачал головой, с искренним восторгом глядя на Ханджи. — Можно будет сразу увидеть, где очаг загрязнения…       — Будущее рядом, — хохотнула она.       — Некоторые до сих пор в настоящем не могут разобраться, — сказал Эрвин. — Я шестнадцать лет жду, когда вы двое хоть на лабораторном бланке форму отношений утвердите.       Моблит с интересом уставился на узор на деревянной столешнице, будто впервые видел текстуру дуба. Ханджи закатила глаза — ладно Нанаба, а Эрвин чего?       — Мне кажется, они просто не хотят портить чистоту эксперимента, — заметила Петра.       На ужине с родителями Моблита, которые, конечно же, приехали отмечать триумф сына, все было примерно так же; Гвен спросила, не намерены ли они после премии взять наконец полноценный отпуск, явно с намеком, Иэн поддакнул, Моблит пробормотал что-то «может, на море» и на том все закончилось.       Постепенно Ханджи начинала закипать. Неужели так сложно сказать, что у них правда наконец есть отношения? В компании ее друзей, которые всегда были больше ее друзьями, особенно Эрвин, Леви и Петра, Моблит мог стесняться, но со своими родителями он чего стеснялся? Они же даже выяснили, что совпадают в видении нормальной жизни вдвоем! Наверное. Во всяком случае, необходимости ломать себя или расставаться с ним Ханджи удачно избежала, и это было хорошо, но все опять уткнулось в стенку.       Она же вроде как четко очертила ему план о совместном будущем — не всерьез, но он же не мог не понять, что это было зондирование почвы, потому что ей действительно нужно двигаться дальше! Зачем, Ханджи сама не знала, но почему-то было нужно. Хотя бы услышать не «я тебя люблю», а «мы встречаемся». Или «мы любим друг друга». Или «мы поженимся» — ничего страшного в браке она не видела, если бонусом к браку не шли дети-дом-хозяйство. Хоть что-то — а он молчал и пялился на стол.       — Вы не боитесь, что вами будет интересоваться каждый второй журналист? — спросила Нифа. — Особенно вашей личной жизнью?       Наконец Моблит обрел дар речи:       — Мы еще обсудим медиа-стратегию, — и покосился на Ханджи с виноватым выражением лица.       Ханджи покосилась на Нифу, воскрешая в памяти время, когда с ними работала Лейла Харт — тогда именно Нифа говорила ей, что Лейла заигрывает с Моблитом. Причем не просто так говорила, а предупреждала. Другими словами, Нифа интерпретировала поведение Моблита, как поведение влюбленного в Ханджи, и интерпретировала правильно, потому что не знала тонкостей про его сестру, их общение в Кембридже и его восхищение — то, чем сама Ханджи объясняла его к ней повышенное внимание. То есть, Нифа, и, очевидно, Абель, уже примерно двенадцать лет знали, что Моблит в нее влюблен — и что думали? Что она его игнорирует? Что она холодная эгоистка?       …и для Нанабы все было очевидно. И для Эрвина, и даже для Леви, у которого была легкая форма социофобии. Почему тогда Ханджи не понимала?       Потому что она не привыкла выискивать скрытые смыслы там, где человек ясно обозначил свою позицию, и он сам установил границы, в которые она верила. Не было никаких робких прикосновений, заигрывающих взглядов, двусмысленных фраз, ничего, а со стороны много всего можно придумать, не зная всей картины.       Она сотню раз задавалась этим вопросом и сотню раз отвечала себе одно и то же, но все равно это злило. Ее будто вынудили играть в пьесе, и только спустя годы она узнала, что участвовала в спектакле: здравствуйте, вас снимала скрытая камера. Теперь все жалели Моблита, винили ее и ждали от них чего-то, о чем он упрямо молчал.

***

      Спустя два дня они улетали в Стокгольм. Было уже утро, но солнце еще не появилось, и с угольно-серого неба неба сыпалась мельчайшая ледяная крупа. Бортовые огни самолетов резали глаза яркими красными и зелеными штрихами, отражаясь в бесконечных лужах.       Эрвин с невозмутимым видом сунул Моблиту в ручную кладь увесистый том «Истории Нобелевских премий», но Мария отобрала книгу:       — Дай человеку хоть в самолете отдохнуть!       Нанаба вручила Ханджи папку с распечатанными маршрутами и расписаниями. Нифа держала в руке посадочный талон и проверяла что-то в планшете, пока Абель, стоя рядом, держал ее чашку с кофе, изредка обмениваясь с Моблитом замечаниями о логистике.       — Я всегда знал, что однажды буду провожать тебя так, четырехглазая, — сказал Леви, протянув руку, но Ханджи вместо этого обняла его, потом потискала Петру и Марию. Эрвин по привычке приподнял ее над землей. Моблиту и Абелю все пожимали руки, Нанаба заключила в объятия Нифу, Майк вместо всего этого стукнулся с Ханджи раскрытыми ладонями.       — Не забудьте, королева Швеции обожает анекдоты про физиков! — крикнул Эрвин им вслед, когда они уже шли к самолету.

***

      Летели они в бизнес-классе, и Ханджи сразу заняла место у иллюминатора. Мобли сложил ее и свою верхнюю одежду в верхний багажный отсек и сел рядом с ней. Нифа с Абелем устроились позади, и Нифа предпочла быть у окна, но сразу погрузилась в проверку данных на планшете. Когда стюардесса предложила напитки, Моблит заказал сначала для Ханджи — двойной раф с кленовым сиропом, а себе черный американо.       Наконец она узнала, какой кофе он пьет. Возможно, не каждый день, сама Ханджи пила разные виды кофе в зависимости от времени суток и настроения, но как минимум утром в самолете он пил такой.       — Смотри, — заговорила у нее за спиной Нифа, судя по звуку, протянув Абелю планшет. — Статистика упоминаний в научных пабликах после новости о Нобеле. Помимо обсуждения теории, всплеск по запросам «Зоэ Бернер личная жизнь» и «ученые пара». Народная молва уже вас расписала, — она чуть повысила голос, чтобы слышали сидящие впереди начальники.       — Да, я видел. — спокойно сказал Моблит. — Это ожидаемо. Пресс-служба фонда «Кавли» подготовила заявление, в котором мы представлены как коллеги и давние соавторы, и акцент будет сделан на профессиональном тандеме, чтобы избежать спекуляций и обесценивания научного вклада.       Он был прав, но все равно Ханджи стало неприятно — публично им не стоило демонстрировать отношения, но хотя бы Нифе и Абелю можно было сказать? Они же все эти годы работали вместе, они были друзьями, и все равно он продолжал твердить про профессиональный тандем.       Демонстративно засунув в уши наушники, Ханджи включила музыку и отвернулась к иллюминатору, глядя на бесконечную белую пелену облаков — разговаривать не хотелось.

***

2025 год, Стокгольм

      Два с половиной часа в воздухе пролетели почти незаметно и уже в половине одиннадцатого они приземлились в Арланде. За стеклом проплывали знаки на шведском, а часы, которые Ханджи все еще не перевела, упрямо показывали лондонское время.       В зоне прилета их ожидали не только официальные лица, но и вооруженные камерами журналисты.       — Доктор Зоэ, доктор Бернер! Поздравляем! — крикнул один из них. — Несколько слов о вашей работе?       — Спасибо, — громко ответил Моблит, прежде чем Ханджи успела открыть рот. — Все официальные комментарии будут даны на пресс-конференции в рамках церемонии, — и жестом предложил ей двигаться вперед.       — Вы выглядите прекрасно вместе! — не сдавались журналисты. — Вы же пара и в жизни тоже?       — Все официальные комментарии будут даны на пресс-конференции, — повторил Моблит.       В который раз Ханджи стало обидно. Она все понимала, но…       Наконец к ним пробились двое — женщина и мужчина в строгих элегантных пальто, с табличками с логотипом Нобелевского фонда.       — Добро пожаловать в Швецию! — женщина, представившаяся Астрид, пожала руки сначала Ханджи и Моблиту, а затем Нифе и Абелю, которые неотступно следовали за ними. — Поздравляю от всего комитета. За вами закреплен автомобиль, позвольте проводить вас!       Их четверых уже ждал темный лимузин с тонированными стеклами. Когда дверь автомобиля закрылась, Ханджи посмотрела в окно — здесь, как и в Лондоне, было еще темно, но рассвет начинал рассеивать зимнюю мглу. Холодный воздух пах снегом и свежестью Балтийского моря. Мимо мелькали гранитные скалы, свинцовые глади заливов и темные протоки между островами. На карнизах пастельно-желтых, охристых и розовых зданий лежал иней. Кое-где в витринах магазинов и кафе уже горел свет, отражаясь в следах шин на припорошенной снежной пылью мостовой.       Вскоре лимузин плавно затормозил у Grand Hôtel; фасад выходил на набережную Стреммен и Королевский дворец. Темная вода пролива была покрыта рябью и первым тонким льдом. Дверь перед Ханджи открыл шофер, но Моблит тут же оказался рядом. Просто рядом, не беря ее под руку.       Ханджи попыталась думать не о нем, а о Стокгольме и отеле, где останавливались Эйнштейн, Нильс Бор, Энрико Ферми и многие другие нобелевские лауреаты, в чье число она теперь входила.       После обеда все началось. Сначала они посетили Нобелевский музей для частной экскурсии вместе с другими лауреатами, и Ханджи шла рядом с Моблитом, но общались они оба в основном с куратором и коллегами, потом репетировали церемонию в Концертном зале, где их учили, как подниматься на сцену, куда смотреть и как кланяться, потом был неформальный прием-фуршет в здании Нобелевской академии, где им пришлось отвечать на вопросы о своей работе, и наконец — ужин с Нифой, Абелем и несколькими членами шведской академии наук. Любой намек на личное Моблит парировал.       Будто вообще ничего не было.

***

      Номер Ханджи был просторным и безупречным. На стенах висели бронзовые бра, у стены стояла большая кровать с балдахином из шелкового дамаста, панорамное окно размером почти от пола до потолка обрамляли портьеры цвета спелого вина. На письменном столе лежала толстая папка с расписанием Нобелевской недели, рядом — корзина с фруктами и бутылка шампанского в ведерке со льдом.       Моблит проводил ее до двери и должен был уйти к себе, но решил проверить, работает ли вай-фай и не холодно ли, и Ханджи замерла в дверях, наблюдая, как он проходится по комнате, осматривая панель кондиционера, трогает батарею, и наконец останавливается у роутера.       — Ханджи… — неуверенно начал Моблит. — Ты сегодня вся на нервах. Вернее, не сегодня, а уже несколько дней.       Можно было бы сказать, что это из-за церемонии, закрыть тему и выпроводить его в соседний номер. Нужно было. Это глупо — злиться просто потому, что он ведет себя, как положено. Никому не было бы лучше, если бы он заявил на весь мир, что влюблен в нее, но…       — Почему ты не сказал нашим, что мы… — Ханджи замялась — «встречаемся» было бы неправдой. Моблит понял ее и так.       — Потому что если я скажу это вслух, — он отвел глаза, — для них это станет реальностью.       — То есть, это не реальность, — она скрестила руки на груди.       — Это реальность, но… — Моблит занервничал. — Пожалуйста, дай мне время.       Время ему дать? Ханджи вскинула бровь.       Да черта с два.       — «Если бы ты знала, как я тебя люблю, — процитировала она. — Думаю, я влюбился в тебя с первого взгляда. Вряд ли ты помнишь этот день…»       Моблит застыл, неверяще глядя на нее.       — «…а может, и помнишь, это же было твое первое занятие, так же, как и мое. Ты была в темно-синем свитере»… Так вот, я помню! — Ханджи повысила голос. — Помню и то занятие, и как ты со мной познакомился, и как в первый раз принес мне кофе, и как я рассказала тебе про свою теорию, и как мы переспали, и как я злилась на тебя за твой отказ от MIT, я помню все, представляешь? Теперь наизусть!       Он вздрогнул так, будто его ударили.       — Ты нашла письма.       — Да, те самые, которые ты пишешь уже тринадцать лет, вместо того, чтобы сказать мне вслух хотя бы что-то! — Ханджи сжала кулаки. — Что с тобой не так? Или со мной? Почему нельзя было еще в Кембридже сказать «Ханджи, ты мне нравишься»? Что бы случилось ужасного? Я могла тебя отшить? Могла! А могла не отшить!       — Могла, но если бы мы поссорились, твоя теория…       — Все равно привела бы меня сюда! Ты знаешь меня шестнадцать лет! Думаешь, я прекратила бы исследования из-за теоретической ссоры?       — Нет, но ты была бы несчастна! — Моблит тоже повысил голос. — И отвлекалась бы! И, может, потратила бы на это лишний год! Или два! И я не смог бы этого вынести!       — Ты просто боялся! — она сердито встряхнула головой. — Не пытайся прикрыться заботой обо мне! «Если ты откажешь мне, мы точно не сможем работать вместе, но я… я боюсь и того, что ты ответишь. Вдруг это все изменит? Вдруг ты начнешь вести себя иначе?» — снова процитировала Ханджи. — Вот в чем было дело! Ты не решился даже попробовать! Ты видел, как на нас смотрели? На тебя — с жалостью, на меня — с осуждением! Между прочим, Эрвин думал, что мы встречаемся, а Леви — что мы вообще в гражданском браке!       — Ханджи…       — Ты даже своим родителям ничего не сказал! Даже им! Даже Нифе с Абелем, которые работали с нами каждый день! Или я должна сказать? Этого не будет, — отрезала она. — Не я это начала! Не я в этом виновата! Не я игнорировала тебя, ты не дал мне понять! «Ах, Ханджи, ты гений, ты восхитительна!» — это что, признание такое? Еще бы говорил комплименты «У тебя волосы каштановые»!       Моблит молча смотрел на нее, стремительно бледнея.       — А, — вспомнила Ханджи. — Единственное, чего я не сказала, что я тебя люблю. Так вот, я тебя люблю! И я на девяносто семь процентов уверена, что ответила бы так же если не шестнадцать лет назад, то тринадцать лет назад точно! Но ты решил все за нас обоих!       — Я…       Ханджи не дала ему договорить.       — Хочешь, скажу, что было бы, если бы я знала? — вопрос был исключительно риторическим. — Я бы не ушла тогда в день рождения Рико с Харрисоном, я бы ушла с тобой! Я бы представила тебя в Сент-Эндрюсе своим парнем! Я бы не нервничала из-за Харт, потому что она не стала бы флиртовать с тобой, зная, что мы вместе! Я бы, наверное, не скрывала от тебя, что хожу к психотерапевту! Я бы рассказала тебе все о своих родителях! Я бы не копалась в тонне разной литературы и в форумах, чтобы узнать очевидное! Потому что «Шестнадцать лет я сам осознанно выбирал быть тебе другом. Я убедил тебя в этом. То твое признание было как гром…»       — Хватит! — Моблит схватил ее за плечи. — Пожалуйста! Я знаю, что я трус! Я знаю, что во всем виноват! И я не знаю, как это исправить! Скажи, что мне делать, просто скажи и я сделаю что угодно!       Ханджи не знала, чего хочет больше — поцеловать его или послать к чертовой матери.       — Не я должна говорить, что делать, — устало ответила она. — Я задавала вектор каждого эксперимента, определяла параметры наблюдений и фильтровала данные, но это другое, понимаешь? Отпусти меня.       Его руки бессильно упали вниз.       — Включай голову, Моблит, — Ханджи поправила очки, проходя к кровати. — И иди спать. Завтра очередной важный день.