Если бы ты знала

на огромной светлой сцене, в переходе метро,

под огнем чужих орудий, с автоматом в руке,

над обрывом на страховке, или все на зеро.

за рулем или в кабине, или просто в купе,

закопавшись с головой или стоп-краны сорвав,

каждый прав, кто свое небо подогнал по себе

♫ Кошка Сашка — Кайф

2025 год, Стокгольм

      Стены комнаты для лауреатов были обиты темно-синим дамастом. На овальном столе лежали программы церемонии. Напротив друг друга висели зеркала в золоченых рамах, создавая бесконечные коридоры из отражений.       Ханджи застыла рядом с Моблитом у одного из окон с шелковыми шторами. Платье сидело идеально, прическа была безупречной, но она все равно нервничала, покусывая губы и рассматривая других лауреатов — в области физики, химии, литературы и экономики. Все они были старше нее, все они были живыми легендами, и она… тоже? Она правда станет частью этого пантеона?       Моблит успокаивающе коснулся ее локтя.       — Знаешь, на кого ты сейчас похожа?       Ханджи покачала головой.       — На себя же на первой конференции в Кембридже. Тогда ты тоже тогда смотрела на тех седых профессоров и волновалась… а потом вышла к доске и переписала их представления о мире. Тогда, но сейчас они уже переписаны. Тебе осталось только получить свою законную награду.       Она молча кивнула — не могла ничего выговорить.       Из репродукторов донеслись торжественные аккорды Kungssången — церемония началась. Где-то свои места занимали члены комитета, почетные гости и король. Голос распорядителя торжественно провозгласил:       — Нобелевская премия по физике!       Дверь комнаты открыл церемониймейстер, и под гул аплодисментов на сцену двинулись первые лауреаты. Ханджи крепко сжала руку Моблита — она должна была выйти третьей. К королю. В платье. За свою теорию, которая будет спасать жизни, за которую ее сравнивали с божеством… Это был не только ее триумф, с ней работал Моблит, работали Нифа и Абель, без них ничего бы не получилось, но без Ханджи этой теории не появилось бы вообще.       — У тебя все получится, — почти беззвучно сказал Моблит, в ответ сжав ее пальцы.       — Нобелевская премия по химии!       Ханджи вздрогнула — следующей была она. Счет пошел на минуты. Время свилось змеей, сплетаясь в круг. Интересно, какова на самом деле природа времени и не является ли оно просто фундаментальным резонансом? Высокочастотной вибрацией ткани континуума, которую люди воспринимают как линейную последовательность из-за ограничений сознания, как если бы двумерное существо видело только срез трехмерного объекта?       Размышления всегда ее успокаивали. Размышления и рука Моблита, сжимающая ее ладонь. Было так странно думать о нем, как о будущем муже — и в то же время очень… правильно. Будто спустя годы просто назвали вещи своими именами.       Он действительно позвонил Эрвину тем утром. И Леви, и Нанабе. Ханджи включила воду в ванной, но не залезла в душевую кабинку, а слушала — как он попросил у Эрвина прощения за годы молчания, как описал Нанабе кольцо и сказал «Ханджи не виновата, виноват только я, пожалуйста, пусть все это знают», а после звонка Леви и робкого «алло» она услышала лишь обрывок его фразы: «…да, я знаю, что идиот…», после чего коротышка бросил трубку, возможно, пробормотав что-то вроде «Наконец-то». Потом за завтраком Моблит рассказал все Нифе и Абелю, и теперь все было действительно официально.       Голос распорядителя заставил ее вздрогнуть.       — Нобелевская премия по физиологии!       — Иди, — шепнул Моблит.       Ханджи Зоэ сделала шаг.       Свет огромных хрустальных люстр отражался в позолоте органных труб. Над рядами темно-красных кресел, расположенных амфитеатром, нависали балконы с позолотой. В центре на возвышении стояла пустая сцена — на ее заднике золотилось огромное солнце, вышитое на синем бархате и обрамленное лавровым венком. Белоснежные колонны упирались в высокий потолок. Зал был прекрасен, но, идя по синему ковру, ведущему к сцене, Ханджи не видела перед собой ничего — только его Величество Короля Швеции Карла XVI Густава.       Поднявшись по ступеням, она сделала легкий реверанс. Король ответил ей едва заметным кивком и сначала протянул диплом — тяжелый свиток в кожаном переплете с ее именем, а затем футляр, где в бархатном ложе покоилась золотая медаль с профилем Альфреда Нобеля. Шагнув назад, Ханджи снова склонила голову, развернулась — увидела сияющего Моблита в проеме двери, счастливых Нифу и Абеля в зале… получилось, закончилось, неужели…       Она бы пошла к ним, но церемония продолжалась, и Ханджи направилась к ряду стульев на сцене, где уже сидели лауреаты по физике и химии.       Ей уже было не о чем волноваться.       Она вошла в пантеон.

***

      Банкетный зал Стокгольмской ратуши, он же Голубой зал, был совсем не голубым. Стены были сложены из миллионов терракотовых кирпичей ручной работы, и казалось, будто все здание — это один гигантский камин. Восьмиэтажный атриум взмывал к монументальным сводам. Из прямоугольных окон-бойниц на гостей взирали деревянные скульптуры. В центре тянулась вверх парадная лестница.       Король Карл XVI Густав и королева Сильвия занимали места во главе главного стола, возвышаясь над всеми гостями, сидящими за длинными столами внизу. Нобелевским лауреатам и их спутникам полагалось сесть за тем же столом, по обе стороны от королевской семьи. Церемониймейстер отодвинул стул для Ханджи ровно настолько, чтобы она могла сесть, не задевая платья, и жестом указал Моблиту на место справа от нее.       Официанты поставили перед ними блюда с белым аспарагусовым парфе с креветками, украшенное икрой из бузины и лепестками цветков календулы. В бокалах искрилось игристое вино. Королевская чета сидела всего в нескольких метрах, и Ханджи все еще не могла это осознать.       Она получила Нобелевскую премию. Она была на банкете. Она выходила замуж… все это было одинаково невероятно, и если в возможность премии Ханджи верила, то свое вероятное замужество никогда не предполагала. Никогда бы не стала чьей-то женой, но с Моблитом они на самом деле были почти что женаты.       — Ешь, — тихо сказал он, взяв свою вилку и аккуратно отделив крошечный кусочек парфе с икрой. — Смотри, оболочка лопается при малейшем давлении, но не протекает. Настоящее инженерное чудо. Вот бы мы могли так же точно дозировать нейромедиаторы…       — Может, они используют альгинат натрия и хлорид кальция для сферификации, — задумчиво проговорила Ханджи, изучая икринку на кончике вилки.       — Может…       После первого блюда подали жареное филе ягненка в ароматном бульоне с трюфелем, а на гарнир — нежное картофельное суфле, грибы и миниатюрные корнеплоды, глазированные медом и розмарином. На десерт — шоколадную сферу с малиной и ванилью, покрытую блестящей глазурью, с шариком таитянского ванильного мороженого и хрустящими крошками из какао-бобов. Ханджи аккуратно ела, ощутив настоящий аппетит, почти не разговаривала, только обменивалась с Моблитом взглядами.       Наконец десерт был съеден, и его величество поднял тост. Лауреатам тоже было положено что-то произносить, и церемониймейстер почтительно склонился к Ханджи, шепнув:       — Доктор Зоэ, честь произнести ответное слово от наук о жизни принадлежит вам.       Она медленно встала, держа бокал с шампанским.       — Мне всегда было интересно, что такое — жизнь, — заранее Ханджи не готовилась и говорила, что приходило в голову, старательно подбирая слова. — Что это значит. Почему это происходит. Рождение, жизнь, смерть. Я не верила, что это так просто, как кажется. Я хотела узнать больше. Когда мне было семь, я наблюдала за стаей скворцов — это была почти тысяча птиц, и они летели в небе над моей головой как единое целое, не сталкиваясь, хотя у них не было лидера. Они были как живой организм из отдельных существ. Я подумала, что между ними должен быть невидимый канал связи. Нечто вроде квантовой запутанности, но в макромире… а спустя годы, изучая нейронные сети, я поняла, что танец скворцов и вспышка нейронов в мозге, ведущая к мысли, — это проявления одного и того же принципа. Принципа синхронизации, резонансного отклика сложных систем. Мы все — от клетки до галактики — постоянно разговариваем на этом языке, и я захотела найти способ его услышать. Так что, по сути, — она улыбнулась, — я получила эту премию за то, что в детстве слишком пристально смотрела на птиц. Спасибо тем скворцам, и спасибо тем, кто верил, что то дитя с пляжа Северного моря, которым я была, может однажды оказаться здесь.       Ей зааплодировали — лауреаты, ученые и аристократы вставали со своих мест, восхищенные ее речью. Ханджи бросила взгляд на Моблита — он тоже встал, медленно хлопая, и смотрел на нее так, что она подумала — он понял, что последняя фраза была о нем. Конечно, понял, он же знал, что в письмах называл ее «дитя»… когда Ханджи села на место, Моблит взял ее за руку под столом, переплетая пальцы.       Еще несколько тостов лауреатов, и гости встали из-за столов, собираясь в небольшие группы. Первыми к их столу прорвались Нифа и Абель, и Нифа обняла Ханджи, а Абель развернул программу церемонии и протянул ее Моблиту вместе с ручкой:       — Нужны ваши автографы.       Пока Моблит подписывал программу, Ханджи заметила, толпа, окружающая их, почтительно расступается. К ним приблизились сами король и королева.       Его величество с легкой улыбкой кивнул им обоим, а ее величество обратилась к Ханджи:       — У вас потрясающее платье, доктор Зоэ. В нем я вижу и тайну вселенной, которую вы стремитесь разгадать, и ту сложную, прекрасную сеть, что связывает все живое.       — Благодарю вас, ваше величество, — смущенно ответила Ханджи. — Это платье создал мой… соавтор, — назвать Моблита иначе публично все еще было неправильно даже после предложения.       Королева перевела взгляд на Моблита.       — Поздравляю вас обоих с триумфом. Ваше… хм… партнерство — само по себе великое открытие.       Королевская чета двинулась дальше. Нифа прикрыла ладонью рот. Абель одобрительно хмыкнул. Ханджи тронула оцепеневшего Моблита за локоть, выводя из ступора.       — Слышал? Мы открытие, — весело сказала она.       Он молча кивнул, чуть не лучась от счастья.

***

      После банкета начался бал. Первый танец принадлежал монаршей чете, а после оркестр заиграл снова и паркет начали заполнять пары. Моблит выпрямился и с легким поклоном протянул Ханджи руку ладонью вверх.       — Позвольте пригласить вас на танец?       Ханджи подала ему руку, мельком подумав, что они вроде бы ни разу не танцевали именно так. То, что было на студенческих вечеринках, в счет не шло, да и тогда ей больше нравилось не дергаться под музыку, а разговаривать с кем-то. Запоздало возникла мысль, что на практике она вообще не умеет танцевать.       Моблит повел ее к центру зала, держа за руку, другую ладонь опустив на талию. Они закружились, ее платье взметнулось, в свете люстр нейронные связи на ткани вспыхнули тысячами крошечных молний.       — Не знал, что ты умеешь танцевать, — шепнул он ей на ухо.       — Я читала фон Лабана и Тарп, — гордо сказала Ханджи. — Похоже, это помогло. А ты как научился?       — Отец научил перед моим выпускным, — Моблит немного смутился. — Я просто запомнил, как.       — И с кем ты танцевал на выпускном? — заинтересовалась она.       — А ты не выльешь на меня шампанское?       — Посмотрим, — усмехнулась Ханджи. — Так с кем?       — С Матильдой Тернер, — признался Моблит, делая очередной поворот. — Мы весь выпускной год сидели за одной партой на уроках истории. У всех вокруг были пары, а у нас обоих не было, и мы решили пойти вместе. А ты с кем?       Ответ был предсказуемым.       — С Эрвином. Он тогда уже закончил школу, но пришел меня сопровождать.       — И вы танцевали? — Ханджи не ревновала, а вот Моблит напрягся — он знал, что Эрвин для нее как брат, но…       — Нет, — хихикнула она. — Мы с Леви пили сидр. Он тайком пронес в банках от колы, а я тогда ни разу не пробовала ничего такого, поэтому в итоге вместо танцев доказывала Эрвину атомистическую теорию Демокрита, цитируя «О природе вещей» на языке оригинала.       — Да уж, — тихо рассмеялся Моблит. — У тебя был веселый выпускной.       — Слушай, — осенило Ханджи, — расскажи, у тебя были друзья? Я понимаю, это очень странный вопрос, особенно сейчас, но это критически важно.       — Скорее хорошие знакомые, — подумав, сказал он. — Дилан и Рози. Когда умерла Мэйси, все стало каким-то серым, и я перестал с ними общаться. То есть… уже не так часто, просто по делу. А в Кембридже появилась ты.       — А потом появились все мои.       — Да, — Моблит улыбнулся, — потом они.       Ханджи успокоилась — до сих пор корила себя, что ничего не знала про его друзей, а друзей фактически и не было. Хотя это было на самом деле ужасно; точно так же, как Моблита ужасало отсутствие теплоты в ее семье, ей становилось жутко от мысли, что у него не было никого вроде Эрвина с Леви, с кем можно обсудить все, что угодно, от Тита Лукреция до них самих.       — Можно, я спрошу еще что-то? — решилась она.       — Конечно.       — Предупреждаю, вопросы странные, но это важно. Итак: девичья фамилия твоей матери?       Моблит почти не удивился.       — Джонс. Самая обычная валлийская фамилия.       Ханджи кивнула.       — Как тебя называли в детстве? У тебя была кличка?       — Да никак, — теперь Моблит смутился. — Мэйси иногда дразнила меня «профессор», потому что я много читал, и все… а я могу спросить то же самое?       — Потом, — пообещала Ханджи. — Я на все отвечу, а пока спрашиваю я. Итак, какие у тебя были домашние животные?       Уголки его губ приподнялись в улыбке.       — Спаниель по имени Бисквит. Он был рыжий с белыми пятнами и очень энергичный. Постоянно воровал носки и закапывал их в саду, и обожал играть в мячик.       Ханджи представила это и хихикнула.       — Прелесть. А на каких музыкальных инструментах ты учился играть? Если учился.       — На гитаре. Виртуозом я не стал, но несколько мелодий могу подобрать. «Зеленые рукава», что-то из Битлз…       — Ух ты, — восхитилась она. — Обязательно мне сыграешь. Так… какое в детстве у тебя было хобби?       — Я собирал модели, — сказал Моблит. — Разные корабли в бутылках, замки с подсветкой, механические пазлы…       — Ого, — Ханджи вскинула брови. — Это же сложно.       — Поверить не могу, что ты говоришь слово «сложно», — усмехнулся он. — Это занимало много времени и было нужно возиться с мелкими деталями.       — Потому и сложно… Что ж, дальше… ты болел ветрянкой? — продолжила она.       — Конечно, — Моблит фыркнул. — Мы с Мэйси вместе болели. Раскрашивали динозавров и строили форт из одеял в гостиной.       Мелодия сменилась на что-то более лиричное, и он привлек Ханджи ближе к себе, чтобы их не задел проходящий мимо пожилой лауреат по химии.       — Какой предмет тебе больше всего не нравился? — Ханджи даже не заметила этого лауреата.       — В школе — физкультура. Я ненавидел командные игры. А в Кембридже, — Моблит покачал головой с легкой усмешкой, — формальная логика. Все эти силлогизмы и таблицы истинности.       Усилием воли Ханджи сдержалась и не стала описывать свое мнение насчет силлогизмов.       — Ты работал где-то до того, как стал моим координатором? Например, летняя подработка?       — Да, два лета подряд. Я разгружал книги в городской библиотеке.       Он повел ее в повороте, избегая столкновения с другой парой.       — Тебе нравится смотреть какой-то спорт? И чем нравится заниматься самому, если нравится?       — Смотреть не очень нравится, а сам я хожу в тренажерный зал, и все.       — О да, — Ханджи весело улыбнулась. — Это я оценила. Та-ак, что ты любишь есть на десерт?       — Ты же не собираешься это готовить? — с опаской уточнил Моблит.       — Думаешь, я так ужасна?       — Думаю, это не в твоем стиле… А вообще — имбирное печенье. Не слишком сладкое, с хрустящими краями и кристалликами сахара сверху.       Мысленно Ханджи поставила галочку однажды испечь такое печенье, просто чтобы увидеть его лицо; она не сомневалась, что получилось бы идеально.       — А что любишь пить? Не спиртное и не чай или кофе, — уточнила она. — Просто что-то прохладительное.       Моблит задумался на секунду, слегка замедляя их шаг.       — Мятный лимонад. Или просто лимонад.       Мелодия плавно перетекла в нежный вальс. Их тени кружились вместе с ними на отполированном паркете.       — С чем тебе нравится есть пиццу? — спросила Ханджи.       Он театрально вскинул брови.       — С ананасами, оливками и острым перцем халапеньо. Да, ананасы — это гастрономическое преступление в глазах итальянцев, но мне нравится такой контраст сладкого и соленого.       — Ужас, — хохотнула Ханджи. — Что ж, какие тебе нравятся актеры? И какие раздражают?       Моблит задумался, подняв глаза к потолку.       — Эмилия Кларк, — признался он. — В ее игре есть такая искренняя, солнечная энергия, даже когда роль серьезная. От нее буквально исходит свет… или огонь, — шире улыбнулся он. — И, думаю, Энтони Хопкинс. Он не играет персонажей, он ими становится. А вот Том Круз… не то чтобы раздражает, но как-то не впечатляет.       — То есть, ты сравнивал себя с Джорахом, который предан Дейенерис, потому что тебе нравится еще и актриса? — Ханджи тоже заулыбалась шире. — А что насчет музыкантов? Певцы, группы, кто угодно?       — Ты была бы прекрасной королевой с драконами, — почти серьезно сказал он. — А музыканты… Хм, мне всегда нравился Дэвид Боуи, а еще Evanescence, Флоренс Уэлш из Florence + The Machine, ну и Моцарт.       Про любимый фильм и любимый цвет Ханджи решила не спрашивать, искренне не понимая, как можно выбрать что-то одно.       — Какая реклама тебя больше всего раздражает?       Моблит закатил глаза.       — Вся. «О боже, моя жизнь теперь идеальна, я наконец-то постирала носки с таким сиянием!» — передразнил он голос рекламной актрисы, и Ханджи рассмеялась.       — А твой любимый праздник?       — Я отвечу предсказуемо, — Моблит пожал плечами. — Рождество. Мне нравится его сказочная атмосфера, запах хвои, Carol of the Bells отовсюду… будто происходит что-то очень светлое, чего мы не видим, но чувствуем.       Ханджи немного подумала, стоит ли задавать вопрос про головной убор и не задала, так как, сколько она его знала, он надевал только шапку и то в самом крайнем случае, когда было очень холодно.       — Что ты читаешь для отдыха?       В очередной раз Моблит направил ее в поворот, и платье качнулось вокруг ног.       — Разные детективы вроде Агаты Кристи и Рекса Стаута.       — У тебя были переломы?       Ритм танца не сбился, но Моблит удивленно на нее посмотрел.       — Сломал правую руку, когда мне было двенадцать. Пытался забраться на скалу у моря, сорвался… потом — в гипсе две недели всех мучил, пытаясь научиться писать левой.       — Спасибо, — искренне сказала Ханджи. — Мне это правда было важно.       — Теперь ты, — напомнил Моблит.       — А ты точно обо мне всего этого не знаешь? — Ханджи вскинула бровь. Иногда ей казалось, что он знает о ней буквально все. Особенно когда Нанаба сотню раз напомнила, сколько всего он о ней помнит.       — Я знаю о тебе все, что ты позволяла мне видеть, — тихо ответил Моблит. — Я знаю, какой и когда ты пьешь кофе, что ты предпочитаешь шариковые ручки гелевым, потому что они не размазываются, как ты смеешься, когда искренне удивлена, но я же не детектив.       Они проплыли мимо пары седовласых лауреатов. Ханджи задумалась.       — Тогда… девичью фамилию моей матери ты и так знаешь. Моих друзей тоже. Прозвище… Про одно ты в курсе, «четырехглазая». Леви не со зла, на самом деле я первая назвала его коротышкой, он ответил, а потом это прижилось. Но еще меня называли Ханни.       Моблит пропустил такт от удивления — он не думал, что ее могли называть… так. Почему-то. Это было очень милое ласковое прозвище, и не противно-приторное, потому что производное от имени.       — Кто тебя так называл? — не сдержался он.       Ханджи хихикнула.       — Элис. Ей не нравилось, что имя мне дал отец, и она вообще любит разные прозвища, так что… ну и Эрвин звал меня так. Когда нам было лет по пять… точнее, мне пять, ему уже шесть… он искренне верил, что меня так и зовут, и был очень удивлен, что я, оказывается, Ханджи.       — Потом он тебя так ни разу не звал, — заметил Моблит.       — Так я же выросла… Питомцы, — продолжила она. — У Элис аллергия на шерсть, так что с собаками и кошками я общалась только с соседскими или уличными, но зато у нас жил питон.       — Питон?..       Ханджи рассмеялась.       — Трехметровый сетчатый питон по имени Архимед. Элис принесла его из университетской лаборатории. Он был очень ручной и обожал греться под специальной лампой в гостиной. Я иногда делала уроки, положив ноги на его террариум.       — Да уж, — Моблит покачал головой. — Потрясающе. Потом… музыкальные инструменты?       Мелодия снова изменилась.       — Я училась играть на клавесине. У Элис в гостиной стоял инструмент XVIII века.       — Почему бросила? — спросил Моблит.       — А я не бросила. Точнее, я научилась, сыграла все, что мне было интересно, например, разные произведения Баха, «Passacaglia ungherese» Лигети, «Le Rappel des oiseaux» Рамо… у меня получилось, и я потеряла интерес.       Их пальцы сплелись в такт музыке. В глазах Моблита мерцали свечи.       — Дальше — какое у тебя было детское хобби? Что-то… — он задумчиво прикусил губу, — не связанное напрямую с наукой. Если такое вообще было.       — Ты же не будешь смеяться? — вдруг спросила Ханджи.       — Что ты, нет, конечно.       — Ну… это были куклы. Вроде Барби. Я же девочка, так что Элис покупала мне их, и отец присылал, и мне они нравились. Я разыгрывала с ними разные сценки. Вроде шекспировских пьес.       — Это… мило, — искренне сказал Моблит. — И очень на тебя похоже.       — Еще я любила шахматы, — добавила Ханджи. — Но это, наверное, считается наукой? В любом случае, я быстро всех обыгрывала и ставила мат в три-четыре хода даже учителям, так что играть скоро стало не с кем.       — А ветрянкой болела?       Ханджи покачала головой, и ее волосы пощекотали его щеку.       — Нет. Элис за этим следила. У меня было расписание приема витаминов, которые она выписывала из специализированных аптек, и на завтрак всегда — протеиновый коктейль с добавлением спирулины. Гадость та еще, но, видимо, все это работало.       — Если я спрошу, какой предмет тебе не нравился, это будет глупо, да? — улыбнулся Моблит.       — В Кембридже мне все нравилось, — кивнула Ханджи. — Но в школе я терпеть не могла все точные науки. Математику, физику, химию, даже биологию, хотя она и не считается точной.       — Даже биологию? — он чуть не споткнулся. — Почему?       — Потому что я открывала учебник в понедельник и к вечеру уже знала всю программу на год вперед, — фыркнула Ханджи. — На уроках сидела и смотрела в окно, пока учитель объяснял теорему Пифагора для тех, кто не понял в пятый раз. Я предлагала давать мне более сложные задачи, но все учителя говорили, что пусть сначала весь класс освоит базовый уровень, а этот их базовый уровень растягивался на годы. С гуманитарными науками было веселее, хотя я и их сразу запоминала, но там не было единственно правильного ответа. На литературе я доказывала, что Гамлет не сошел с ума, а притворялся сумасшедшим из тактических соображений, а на истории — что какой-нибудь король был не глупым, а прекрасным мастером пиара. Наш историк меня ненавидел.       Моблит тихо рассмеялся, ведя ее в сторону.       — А ты работала летом?       — Конечно. В пятнадцать помогала каталогизировать архив на кафедре биофизики в Сент-Эндрюсе — в основном рукописные заметки старых профессоров. Когда ездила летом к матери в Цюрих, помогала адаптировать методики Института биоинженерии для работы с клеточными культурами.       — Вау, — в который раз восхитился Моблит. — А спорт?       — Раз уж ты не смеешься, — ее лицо приобрело нежное выражение, — мне нравится смотреть бокс. Но только с Леви и Эрвином. Они очень забавно все комментируют и делают ставки. Мне ставки делать запрещают, потому что я почти всегда угадываю победителя: анализирую их предыдущие бои, статистику выносливости, угол удара… в общем, коротышка бубнит, что это нечестно.       — А мне почему ни разу не говорила? — он не упрекал, просто спрашивал.       — Да как-то… — Ханджи повела плечом. — Не знаю. То к слову не приходилось, то казалось, что в лаборатории неуместно обсуждать нокауты. А сама я люблю плавать, это ты знаешь. Ну и шахматы тоже спорт.       — Десерт, — сощурился Моблит. — Я знаю, какие тебе нравятся, но какой из них для тебя самый лучший?       — Тирамису, — лицо Ханджи снова стало мечтательным. — Но не классический, а с белым шоколадом в креме, темным — в прослойке, и посыпанный поджаренным миндалем. Я покупала такой в кондитерской в Цюрихе.       — А напиток? То есть, я и тут знаю, что ты любишь. Но больше знаю про кофе.       — Холодный чай. Вроде Lipton. И, — она хихикнула, — молоко. Обычное коровье…       — Пицца?       — О, здесь не только у тебя странные вкусы. Мне нравится пицца с грушей, горгонзолой и грецкими орехами… — и, не дожидаясь больше вопросов, Ханджи продолжила сама, — Мне очень нравится Натали Дормер и не нравится Натали Портман, я люблю слушать разную музыку, но особенно, кажется, Nirvana и Rammstein, меня бесит буквально вся реклама, как и тебя, для отдыха я читаю Даррелла, мне нравится Рождество, но Пасха — больше…       — Пасха? — удивился Моблит.       — Ага… Как ты сказал — тогда происходит что-то светлое, чего мы не видим, а еще это весна, и природа оживает, ну и на Рождество у Леви день рождения, и его дядя обычно напивался, так что… он не делал ничего ужасного, но мы с Эрвином приходили в гости, он пытался шутить, однажды чуть не устроил пожар, когда пытался поджечь рождественский пудинг коньяком, это было бы весело, но не было.       — О, — погрустнел Моблит. — Мне жаль.       — Что там еще, переломы? — Ханджи усмехнулась краем губ. — Я сломала ногу в тринадцать лет. Нам с Эрвином тогда нравились фильмы про супергероев и мы хотели повторить один трюк. По очереди прыгали с крыши сарая на ветку старого дуба. Точнее, успела прыгнуть только я. Я все просчитала — и траекторию, и силу толчка, даже коэффициент трения подошв о черепицу, но не учла, что у ветки может быть гнилая сердцевина. Эрвин три километра меня тащил прямо на руках.       — И ты читала ему лекцию? — у Моблита дрогнули губы.       — Нет, — весело сообщила Ханджи, — я была в отключке. Никогда не видела Элис такой перепуганной. Она решила, что виноват Эрвин, накричала на него, но потом все во всем разобрались.       — Ты познакомишь меня с Элис? — спросил Моблит. — Наверное, она единственная из твоей семьи, кому я хотел бы понравиться.       — Ты ей понравишься, я уверена. И она будет в Стокгольме после концерта.       — После? Почему после? — он нахмурился: что-то не сходилось; приглашений на концерт у них было два — одно от Ханджи, одно от него, как ее соавтора. Нифа с Абелем могли пройти, как члены исследовательской группы. Моблит сразу отдал свое приглашение Ханджи, не зная, кого выбрать, и решил, что раз это в первую очередь ее триумф, ей и выбирать. Но если она выбрала не Элис… то кого? Их друзья не собирались ехать в Стокгольм, что оговорили сразу.       — На концерте будут твои родители, — сказала Ханджи.       Моблит даже остановился. Его родители?.. Они приехали в Лондон отметить их триумф, а дальше — все признавали, что в первую очередь это праздник Ханджи, и вдруг…       — Видеть там своих родителей я точно не хочу, а Элис терпеть не может такие мероприятия и называет их институционализированной демонстрацией статуса, лишенной интеллектуальной составляющей, — объяснила она.       — Но мои отец и мать даже не ученые.       — Вот именно, поэтому для них такое в новинку, да?       Моблит медленно кивнул.       — Да, они просили только фотографии… Думаю, они счастливы. Спасибо.       Ханджи молча кивнула, глядя через зал, где у своего стола сидела королевская чета. Король что-то говорил королеве, и та слушала, словно светясь изнутри. Бал подходил к концу, музыка стала тише, свечи догорали.       Месяц назад она боялась, что Нобелевская премия станет концом, но это было только начало.