Сладость или гадость

И что мне теперь делать? Я изо всех сил пытаюсь пошевелиться — ну, хоть как-то, — но это почти невозможно. Единственное движение, на которое я, кажется, способен, – это пошевелить этим гребаным обрубком, торчащим у меня из головы, но это ни хрена не помогает. Вдобавок к тому, что я не могу двигаться, я еще и ничего не вижу! Ну, во всяком случае, не очень отчетливо. Все выглядит как-то размыто, видно только пятна и очертания. Но я слышу и чувствую все в десятикратном размере. Я изо всех сил старался закричать, но безрезультатно. Поверить не могу, что превратился в ебаную тыкву! Серьезно! Я и представить не мог, что в историях о Скупом Джеке есть доля правды. Откуда мне было знать, что те истории правдивы? Я думал, это просто истории, которые приукрасили, чтобы помочь нам продавать тыквы. Я стону, когда солнце нагревает мою кожу. Вернее, кожуру? Я, блядь, даже не знаю, что сейчас происходит. Все, что я слышу, – это ворчание дедушки, но его голос похож на помехи в телевизоре. Я едва могу разобрать, что он говорит, кроме ругательств, которые я бы распознал по интонации в любом состоянии. Не знаю, как долго я так простоял, поджариваюсь на солнце, как спелый помидор, но не успеваю я опомниться, как кто-то прикасается ко мне, и это как удар молнии по всему телу. Перед глазами все вспыхивает белым, и у меня возникает странное... видение? Может ли у кого-то быть зрение, если он едва видит на сантиметр перед собой? Есть ли у тыкв глаза, о которых я не знаю? Было бы ужасно, если бы они у них были. Видение, которое предстало передо мной, не имеет смысла, но, с другой стороны, что вообще имеет смысл в мире, где ты можешь превратиться в ебаную тыкву? Боже, я бы сейчас не отказался от выпивки. В моем затуманенном видении отчетливо проступает только одно: янтарные глаза, обрамленные густыми черными ресницами. Радужки, переливающиеся золотыми и медными бликами, смотрят на меня так, что все мое существо трепещет. Глаза становятся все меньше, и, в конце концов, я могу разглядеть лицо. Святое дерьмо, а этот парень горяч. Темные волосы цвета эспрессо, идеальная линия подбородка и аккуратно подстриженная щетина. Его янтарные глаза блуждают по мне, заставляя мои внутренности пылать. Это странно, и я знаю, что на самом деле он смотрит не на меня, потому что понятия не имеет, что я, мать вашу, человек, но почему-то мне кажется, что это так. Как будто каким-то образом он может заглянуть за мою оранжевую оболочку, за тыквенные внутренности и проникнуть в самую глубину моей души. Но в тот момент, когда он отводит взгляд, я вспоминаю суровую правду о том, что он не знает, что я не тот, за кого себя выдаю. Мое сердце, как говорится, замирает, потому что я хочу, чтобы он продолжал смотреть на меня. Я хочу, чтобы он смотрел на меня своими огненными глазами и густыми ресницами так, словно я само совершенство. Даже если я останусь овощем на всю оставшуюся жизнь, какой бы долгой она ни была. Меня снова охватывает паника, когда я гадаю, что со мной будет. Срок годности тыквы ограничен, особенно если ее выпотрошить и разрезать, и… О, боже! А что, если кто-нибудь попытается разрезать меня? Почувствую ли я это? Будет больно? Я умру? От паники у меня начинает дрожать все тело, а жар превращается в полномасштабное беспокойство. А потом теплые руки поднимают меня. Горячий парень держит меня перед собой, а дедушка что-то ему говорит, но я едва могу разобрать слова. Вскоре я слышу и голос бабушки. Меня окутывает тепло, когда я прижимаюсь к мягкой ткани. Рубашке. Густой аромат стирального порошка смешивается с соблазнительными нотами ветивера и кедра, и у меня, метафорически, слюнки текут. Он вызывает у меня голод и жажду, а энергия переполняет меня. Я испытываю что-то вроде умиротворения, когда теплые, твердые пальцы пробегают по моей коже, рисуя линии и поглаживая меня по изгибам моей внешней оболочки. Прикосновение, его прикосновение, заставляет мой стебель вибрировать, а крошечные завитки лоз растягиваться. Это похоже на дрожь и мурлыканье, которые каким-то образом сочетаются, заставляя тебя одновременно возбуждаться и расслабляться. Следующее, что я помню, – это как хлопает дверь, и от резкого понижения температуры мой обрубок начинает дрожать, а лианы втягиваются. Хотя мое тыквенное зрение, кажется, немного проясняется, когда на меня смотрят большие янтарные глаза, а теплые руки усаживают меня на... Если честно, я не совсем уверен, на что он меня поставил. На комод? На журнальный столик? На алтарь? Все, что я знаю, – это то, что, как только Кареглазка отступит на шаг, я смогу, по крайней мере, разглядеть комнату. Что ж, если цветовые решения и форма могут быть объединены в комнату, поскольку все как бы сливается воедино по краям. Все, кроме него. Он, безусловно, самый четкий человек в моем видении. Он отступает назад, скрещивает руки на груди и приподнимает бровь, размышляя о моем размещении в его спальне. Странное чувство тоски и уязвимости охватывает меня, и у меня возникает дикое желание быть самым красивым украшением, каким только могу быть, просто потому, что я хочу, чтобы он продолжал смотреть на меня. От его взгляда моя тыква становится теплой и мягкой, и желание рикошетом отдается в моей скорлупе. Он пожимает плечами, качая головой. – И тут сойдет, – говорит он, снимая рубашку и отбрасывая ее в сторону, и мои лозы снова начинают подергиваться, а тепло разгорается во мне, как тлеющий огонь. Кареглазка – не просто красивое личико. У него чертовски рельефная грудь. Такая рельефность говорит о том, что он, вероятно, проводит бесчисленное количество часов в тренажерном зале, но не могу сказать того же и о себе. Большую часть своих дней я провожу, помогая бабушке и дедушке на ферме, выполняя большую часть работы, потому что я «крепкий молодой парень», поэтому последнее, чем я хочу заниматься после работы, – это физическими упражнениями. Обычно я просто люблю расслабиться, открыть бутылочку пива и посмотреть «Netflix». Боже, какой же я отстойный… Меня пронзает острая боль, и меня охватывает паника. Что, если… Что, если я никогда больше не смогу этого сделать? Что, если я застряну вот так... навсегда? Однако я прогоняю страшные мысли прочь, потому что, как только я вижу, как Кареглазка сбрасывает свои гребаные трусы, я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме как… Черт, какой классный член. Энергия снова рикошетит во мне, скача взад-вперед, как шальная пуля, и мой стебель снова начинает подергиваться. Даже мои лозы угрожают вырасти при виде обнаженного мужчины, который устраивается поудобнее на своей кровати. О, черт! Как при крушении поезда, я не могу отвести взгляд, но знаю, что должен. Я наблюдаю, как этот потрясающий мужчина обхватывает рукой свой член, как он раздвигает ноги и выгибает спину, и вся моя тыква нагревается, словно я пекусь на солнце. У него вырывается глубокий стон, пока я наблюдаю, как он задает ритм одной рукой, а свободными пальцами другой руки поглаживает и играет со своим входом. Есть что-то интимное в том, как мужчина мастурбирует, когда думает, что никто не видит, и я говорю не о согласованной ролевой игре типа «О, извини, я наткнулся на тебя, пока ты дрочил». Я говорю о том типе дрочки, который приходит, когда ты знаешь, что ты один, когда ты можешь просто делать то, что хочешь, и не беспокоиться о том, найдет ли это сексуальным кто-то другой. Потому что все, что имеет значение, – это то, насколько приятно, когда ты просто отпускаешь себя. Я смотрю, как солнечный свет высвечивает блеск предэякулята на его члене, смотрю, как он погружает пальцы внутрь, извиваясь на кровати, и стонет, трахая себя. Черт, это возбуждает. Клянусь, если бы у меня сейчас был член, он был бы чертовски твердым. Вместо этого все мое существо вибрирует и согревается, когда мой стебель пульсирует, а лозы дрожат, а затем я испытываю очень странное ощущение. Я не могу говорить или кричать без помощи рта, но внутри меня все сотрясается, как при землетрясении, когда мое сердце становится таким горячим, словно расплавленная лава, и в то же время он издает самый глубокий, самый сексуальный стон, который я когда-либо слышал. Мне даже не нужно смотреть, чтобы понять, что он получил разрядку, но я все равно смотрю, поскольку внутренне растекаюсь в лужицу тыквенной слизи, наблюдая, как одной рукой он держит свой член, а сам кончает себе на грудь, в то время как не один, не два, а сразу три гребаных пальца зарылись в его дырочку. Его грудь поднимается и опускается, и единственным звуком в комнате остается его тяжелое дыхание, пока он не заговаривает. – Что за хрень? – говорит он, и кровать скрипит, когда он садится. – Почему здесь вдруг стало пахнуть тыквенными специями? Я наблюдаю, как он разрушает чары, убирает пальцы и тянется к ящику прикроватной тумбочки. Когда он достает полотенце и со вздохом вытирается, какая-то часть меня не может не испытывать противоречивых чувств. Этот вздох мне слишком хорошо знаком. Это вздох отчаявшегося одинокого мужчины, который хочет, чтобы он не был одинок. И что-то в этом делает реальность еще более трагичной. Он качает головой, отгоняя все мысли, которые отвлекали его, встает с кровати и направляется туда, где, как я предполагаю, находится ванная, только потому, что я слышу шум воды. Как бы мне ни хотелось броситься к кровати и обнять прекрасного мужчину, имени которого я даже не знаю, я понимаю, что не могу. Потому что я ебаный овощ. К черту мою жизнь.