Сладость или гадость

Я уверен, что раз или два в своей жизни говорил, что хотел бы просто бездельничать, не быть частью общества и вообще ничего не делать. Как и большинство людей, я чувствую себя таким же переутомленным и измученным, но неспособность утешить человека, сидящего передо мной, когда он явно расстроен, – это своего рода пытка. Даже наказание. Особенно потому, что я его понимаю. Я имею в виду одиночество. Ты думаешь, что знаешь, что такое одиночество, но это не так, пока ты не станешь открытым геем в маленьком городке, пока разговоры со всеми не станут казаться тихими или заторможенными, потому что никто не хочет по-настоящему узнавать тебя. Не в том смысле, что «я хочу вернуться домой и расслабиться с тобой», а в том, чтобы действительно смотреть сентиментальные романтические комедии на «Netflix» и обниматься, вместо того чтобы трахаться на подлокотнике дивана во время просмотра «Крика». Что, честно говоря, тоже было бы неплохо. Но больше всего на свете я хотел крикнуть: «Я тоже!» – и крепко обнять Кареглазку, как вечно одинокий парень другого. Не могу не задаться вопросом, встретились бы мы с ним при других обстоятельствах. Если бы я не превратился в чертову тыкву, а он подошел к моей кассе и похлопал своими красивыми ресницами, возможно, я бы попросил у него номер телефона. Возможно, он просто поступил бы хитро и написал его на квитанции. Не знаю почему, но мне кажется, что он из тех, кто мог бы меня соблазнить. Из тех парней которые хотят, чтобы их добивались и ухаживали за ними, притворяются неприступными, но затем тают, как горячая карамель, как только ты дотрагиваешься до них. Луна светит в окно его спальни прямо над тем местом, где он лежит в постели, создавая почти серебристый ореол над его темными волосами и широкими, подтянутыми плечами, и тогда я испытываю самое странное ощущение в глубине своей тыквенной сердцевины. Мягкое и липкое ощущение застывает, как леденцовая глазурь на яблоке. Только что оно было влажным и скользким, а потом – бац! В следующее мгновение оно становится твердым и липким. Меня пронзает боль, когда я чувствую, как мякоть тыквы деформируется и растягивается, словно расплавленный сыр моцарелла. Только намного больнее. Я чувствую, что вот-вот взорвусь, спонтанно воспламенюсь или что-нибудь еще, когда стану больше, и тогда… Я с глухим стуком падаю с комода на пол. Очень громкий стук, и какой-то дезодорант или что-то в этом роде попадает мне на голову, заставляя меня выругаться. – Что за чертовщина? – шепчу я, когда боль начинает утихать, уступая место слабеющему покалыванию, когда я потираю голову в том месте, куда на меня что-то упало. И тут до меня доходит. Я дотронулся до своей гребаной головы. Мои пальцы сжимают мои мягкие локоны, и я внезапно осознаю две вещи: Во-первых, я больше не гребаная тыква. Во-вторых, я совсем, совсем, блядь, голый и в чужом доме. Дерьмо. Черт, черт. Дерьмо. Горячий заклинатель тыкв стонет во сне, поворачиваясь, и на мгновение я паникую. Что мне ему сказать, если он проснется и обнаружит меня? Как я объясню, что пять секунд назад я был украшением для Хэллоуина, а теперь я… А кто я? Я втягиваю воздух, когда тревога угрожает овладеть мной. Я мог бы просто уйти. Конечно, так было бы разумнее всего. Вот только не думаю, что я далеко уйду в своем «праздничном костюме», особенно в такое время. Хэллоуин не за горами, и полиция, как правило, часто патрулирует в это время суток из-за глупых подростков, которые любят ходить по домам и устраивать хаос. Да, голый парень, разгуливающий по городу глубокой ночью, выглядит чертовски странно. И даже если бы мне удалось урвать что-нибудь из одежды своего папочки на Хэллоуин, я сомневаюсь, что его одежда подошла бы мне, учитывая тот факт, что у него тонкая талия и идеально подтянутые мышцы, накачанные протеиновыми коктейлями и киноа, а у меня фигура, накачанная бабушкиными пирогами и пивом. Я не самый крупный парень в округе, и у меня есть мускулы, в основном от работы на ферме, но большая часть моих с трудом заработанных мышц сосредоточена в груди и руках, потому что именно их я использую больше всего. А еще в моей голове звучит раздражающе подавляющий голос, который продолжает кричать, чтобы я не уходил, бредовый, странный внутренний голос, который принадлежит не только мне. Это как шестое чувство или что-то в этом роде, и у меня возникает странное ощущение, что расставание с этим идеальным парнем именно сейчас может буквально меня убить. Я на мгновение задерживаю дыхание, наблюдая, как он снова ворочается в постели, и облегченно вздыхаю, когда он не просыпается. Я провожу обеими руками по лицу, прежде чем посмотреть в ту сторону, куда упал его дезодорант. Я беру маленький черный аэрозоль и нюхаю его. От запаха пряного кедра у меня слюнки текут, а член напрягается, и тогда я осознаю еще одну ужасающую истину. Я опускаю взгляд на свой член, толстый и твердый между ног, и замечаю количество засохшей спермы, покрывающей мои ноги. От смущения у меня краснеют щеки и внутри все переворачивается, когда я вспоминаю, сколько раз я ощущал ту мягкую, липкую вибрацию в своей тыкве, в вибрирующем стебле и в растущих лозах. Должно быть, я кончил, по меньшей мере, раз пять, но я даже не думал, что такое возможно, потому что у меня не было гребаного члена. Я бы солгал, если бы сказал, что мне было неприятно; странное тягучее чувство, которое я испытывал, наблюдая, как он трахает себя или слизывал майонез со своих пальцев, в то время как он сидел и просто разговаривал со мной, как с обычным человеком. Тот факт, что я так возбудился, когда парень просто разговаривал со мной, должен был стать новым уровнем отчаяния, даже для меня. Но осознание того, что, по-видимому, все, что случилось с моим тыквенным «я», переносится на мое человеческое «я», по меньшей мере, поражает. Я бросаю взгляд на открытую дверь рядом с тем местом, где сижу, и даже в темноте понимаю, что это его ванная. Я знаю, что не должен этого делать, и это странно – просто так пользоваться чужими вещами без разрешения, но если я не хочу, чтобы Горячий заклинатель тыкв проснулся и обнаружил меня голым, покрытым спермой, на полу своей спальни, то мне нужно привести себя в порядок. И, возможно, душ поможет мне прочистить мозги. Я могу сделать все быстро. Я же парень, мне не нужен десятиминутный душ, чтобы привести себя в порядок. Я делаю все возможное, чтобы тихонько положить его дезодорант обратно на комод, и на цыпочках иду в ванную. Половицы скрипят, но мой таинственный владелец не двигается, и я вздыхаю с облегчением. Зайдя в ванную, я закрываю дверь и еще раз вздыхаю с облегчением. Включив свет, я могу оценить простоту дизайна. Все здесь элегантно и современно, в серых, белых и бледно-голубых тонах. Я делаю все возможное, чтобы привыкнуть к обстановке, но должен признать, что мой размер не является проблемой. Когда я захожу в душ, он оказывается намного просторнее, чем я ожидал. Хороший, просторный душ — это, безусловно, роскошь для такого парня, как я, и когда я включаю горячую воду, то чуть не стону от восторга, когда понимаю, что здесь есть одна из тех высокотехнологичных насадок, которые не нужно держать. Насадка надо мной поливает меня водой сверху, в то время как две остальные у стены бьют мне в грудь и пах. Три долбаных насадки, обрызгивающие меня, – это так же приятно, как я и представлял. Я рассматриваю бутылочки в отделанной плиткой нише и останавливаюсь на том, что, как я надеюсь, будет шампунем. Он в элегантном черном флаконе без этикетки, и как только я беру его в руки, то понимаю, что он стеклянный. Кто держит стеклянную бутылку в душе? Горячие парни, которые, очевидно, тебе не по зубам. Я не теряю времени даром, выливаю немного жидкости, нюхаю, и снова мой член дергается. Пахнет дорого, поэтому я стараюсь использовать только немного. Вокруг меня поднимается пар, когда я намыливаю волосы и берусь за мыло, которое пахнет так же приятно и не похоже ни на что, что я когда-либо нюхал раньше. Запах земной, но в то же время чувственный. Ноты тикового дерева и кокоса смешиваются с чем-то, напоминающим запах одеколона. Я намыливаю тело и достаю маленькую съемную насадку для душа, чтобы ополоснуться с головы до ног. Это не занимает много времени, и, прежде чем я успеваю насладиться лучшим душем в своей жизни, я выключаю его, осознавая, что не подумал поискать гребаное полотенце. – Черт, – ругаюсь я, стоя мокрым в его душе, как идиот. Оглядевшись, я понял, что здесь есть только одно полотенце, и оно висит на обратной стороне двери. Я осторожно пробираюсь по полу, чтобы взять его, и сразу же ощущаю его запах. Не только запах его шампуня и мыла, но и его самого. Тот же запах, который я ощущал, когда он прижимал меня к себе, теперь наполняет мои легкие, и я понимаю, что это его полотенце. То самое, которым он, вероятно, воспользовался сегодня после душа. Это что-то личное, когда я сжимаю в кулаке его полотенце, зная, что оно было на всем его обнаженном теле. Мой член дергается, когда во мне расцветают чувство вины и желание. Но я знаю, что не смогу выйти из ванной, не вытершись, и я также не хочу оставлять мокрых следов. Так что я останавливаю свои лихорадочные мысли и заворачиваюсь в полотенце, попутно стаскивая халат. Он падает на пол, и я снова чертыхаюсь, наклоняясь, чтобы поднять его. Его мягкая, плотная ткань приятно ощущается в моих руках, и я замечаю, что халат огромный. Итак, мистер заклинатель тыкв любит все красивое и роскошное. Принято. Я вытираю полотенцем волосы и тело, прежде чем повесить его обратно на крючок. Я собираюсь повесить халат обратно, но какая-то часть меня заинтригована, и я знаю, что чувствовал бы себя гораздо менее странно, если бы был чем-нибудь прикрыт. Поэтому я просовываю руки в рукава, наслаждаясь ощущением гладкости и тепла. К счастью, халат сидит на мне довольно плотно, и я завязываю его спереди, хотя бы для того, чтобы удержать свой дурацкий гребаный член в узде, хотя, должен сказать, мягкая ткань на нем ощущается очень, очень приятно. Например, я вполне мог бы вздремнуть в этом халате. Я выключаю свет, тихо открываю дверь и заглядываю в его спальню, отмечая, что он все еще лежит в той же позе, что и раньше. В животе у меня урчит, и мне приходится подавить стон, пока я приказываю своему сознанию заткнуться с его приступами вины. Я уже одолжил у мужчины халат и душ, серьезно, что мне терять? Я вздыхаю, выходя из его комнаты, иду по коридору и думаю о легенде о Скупой Джеке, о тех историях, которые дедушка всегда рассказывал мне на каждый Хэллоуин. О нашей родословной. Ребенком я впитывал каждое слово, но когда стал подростком, мне стало казаться менее вероятным, что человек действительно может превратиться в тыкву. Оборотни? Да, на такое я бы купился. Вампиры? У многих людей есть фетиши на кровь, так почему бы и нет? Но настоящие оборотни, которые могут превратиться в тыкву из-за семейного проклятия? Ну уж нет. Но, прогуливаясь по темным коридорам, я понимаю, что невозможно отрицать, что именно это и произошло. Я перекинулся, как всегда говорил дедушка, но еще я перекинулся и в обратную сторону. Лунный свет заливает его кухню, и у меня снова урчит в животе. Квартира у него небольшая, но аккуратная. Даже в темноте я вижу, что все на своем месте, и, хотя она скудно обставлена, в ней есть элегантность. Но здесь нет сезонных украшений. Ничего, что было бы связано с осенью или Хэллоуином, если не считать черной мебели. Кажется, что тут вообще нет никаких намеков на то, что сейчас Хэллоуин. Только тыква, которую он подобрал на ферме. Чувство вины переполняет меня, потому что какая-то часть меня хочет сказать ему правду. Обо мне. О том необъяснимом чувстве, которое возникает у меня в животе, когда я смотрю на него. Или даже о том, как я растаял, когда его губы коснулись моей кожуры. Не говоря уже о том, что от этого прикосновения я превратился в кучу слизи. Я открываю его холодильник в поисках чего-нибудь, у чего либо скоро истечет срок годности, либо чего-то такого, что он вряд ли будет есть в ближайшее время. В холодильнике есть только кокосовая вода, капуста и что-то похожее на овсяные хлопья на ночь. Мне не везет, поэтому я потихоньку открываю шкафчики, нахожу коробку с батончиками мюсли и решаю достать один из них. На вкус как картон, но на данный момент сойдет. Даже батончик гранолы не может утолить мой истинный голод, когда я смотрю на двери его спальни. Я даже не знаю, как его зовут, но знаю, что чувствую его присутствие, словно магнит притягивает меня. Я комкаю обертку и бросаю ее в мусорную корзину в углу, размышляя, что делать дальше. Я знаю, что мне, наверное, следует держаться подальше от моего заклинателя тыкв, но, несмотря на то, что я в дерьме, мне все равно любопытно. Дедушка все твердил и твердил о том, чтобы я нашел свою пару до того, как мне исполнился тридцать один год, но я всегда считал, что это просто старой легендой о Скупом Джеке. Внезапно я начинаю ломать голову, пытаясь вспомнить его точные слова и то, как человек должен был понять, что находится в присутствии своей пары. Мои мысли блуждают, когда я возвращаюсь в его спальню. Одеяло сбилось в комок, застряло у него между ног и упало до бедер. Верхняя часть его торса и спина полностью выставлены на всеобщее обозрение, и на мгновение я наслаждаюсь этим зрелищем. Если легенда верна, я снова превращусь в тыкву, и он даже не узнает, кто я на самом деле. Я снова буду вынужден сидеть в своей тыквенной тюрьме и с удивлением наблюдать за ним, в то время как мои внутренности будут превращаться в тыквенную жижу, потому что мне жаль, что я не могу ответить ему тем же. Он дрожит, и я, недолго думая, натягиваю на него одеяло, замирая только тогда, когда понимаю, что от этого движения моя рука касается его кожи. Его тело холодное от воздуха, но там, где я прикасаюсь к нему, в моей ладони ощущается несомненный жар. Я провожу рукой по его спине, наслаждаясь мягкостью его кожи, смешанной с твердостью мускулов. Он прижимается ко мне всем телом, и, не задумываясь, я устраиваюсь напротив него, проводя пальцами по его бедрам, по этим соблазнительным мышцам. Мой взгляд падает на выпуклую линию его бедер и мускулов под одеялом, и, клянусь, я не пытаюсь быть извращенцем, но… Его член практически выпирает из-под спутанных простыней. Не задумываясь, мои пальцы обводят контуры его члена, и он издает глубокий стон, выгибаясь навстречу моим прикосновениям. Я знаю, что не должен. Я действительно, блять, не должен, но после того, как я целый день просидел взаперти в тыкве, не имея возможности прикоснуться к собственному члену, я не могу справиться с отчаянием, которое сжимает мне горло, или с эгоистичным прикосновением кончиков пальцев. Я видел, как он грустил, и все, чего мне хотелось, – это утешить его, но я не мог. Теперь я могу, по крайней мере, на данный момент. Дать ему утешение, которого он ищет, даже если знаю, что это мгновение будет мимолетным. Я обхватываю ладонью головку его обтянутого бархатом члена, слегка сжимая, и он снова стонет. – Черт, так приятно, – бормочет он во сне, и мягкая улыбка расплывается на моих губах. Я провожу большим пальцем по головке его члена, вдавливая его в начавшее образовываться влажное пятнышко. Я провожу ногтем по полоске углубления, и мой собственный член под его халатом возвращается к жизни. Свободной рукой я поправляю свой член, облизывая губы. – Тебе нравится, да? – шепчу я, обхватывая рукой его твердый член. Он снова прижимается к моей ладони, его голос мрачен и полон отчаяния. – Да, – стонет он, придвигаясь ближе ко мне, к тому месту, где я сижу на его кровати, пока он не обхватывает меня. Я провожу рукой вверх и вниз по его члену, и прикосновение его толщины к моей ладони каким-то образом вызывает смесь боли и удовольствия. – Я хочу кончить, – шепчет он, – очень сильно, детка. Мой член дергается от нежности, а губы складываются в предательскую улыбку. Лунный свет падает на его плечи, освещая его великолепные черты. – Тогда кончи для меня. – Мой голос прерывается от грусти, потому что я снова осознаю, что не знаю его имени. – Мейсон, – шепчет он, как будто слышит мои мысли. Мягкая улыбка появляется на моих губах, когда я медленно поглаживаю его, вдавливая большой палец в постоянно растущее влажное пятно, которое образуется на простынях. – Джекс, – шепчу я, ложась на бок и поворачиваясь так, чтобы удобнее было обслуживать его. Это движение немного отталкивает его, и его рука оказывается на моем бедре, прикрытом пушистым халатом. – Джекс, – выдыхает он срывающимся голосом. – Да, моя маленькая сладость? – Я облизываю губы, наслаждаясь ощущением его влаги в моей руке, его дыхания на моей коже. Даже если я навсегда превращусь в тыкву, то никогда его не забуду. Только не такого, теплого на моей коже, который подпитывает меня, как огонь. – Я так близко, – он прижимается ко мне, его ритм неровный, и я знаю, что он говорит правду. – Кончи для меня, Мэйсон, – шепчу я, сжимая его в объятиях. Его глубокий, сонный стон заставляет меня немедленно кончить, когда он прижимается к моей руке. Теплая влага расцветает на моей ладони, пропитывая мой кулак, и я проклинаю себя, понимая, что должен был уделить себе столько же внимания, сколько и ему. Его дыхание выравнивается, и я думаю, что момент окончен, стыд и вина терзают меня, когда я чувствую его освобождение, его пульсирующий член в моих руках. – Я не хочу просыпаться, – вздыхает он, пряча лицо у меня на груди, и время останавливается. Я поглаживаю его член, еще несколько медленных толчков говорят мне о том, что он, наконец, кончает. Я рассеянно провожу рукой по его члену и бедру, размазывая его сперму по теплой коже. Меня охватывает изнеможение, и мои веки тяжелеют. Мейсон кладет руку мне на бедро, притягивая меня ближе, к своей груди, и я не сопротивляюсь. Потому что я тоже не хочу просыпаться. – Я тоже, – говорю я, позволяя ему увлечь меня за собой.