Сладость или гадость

Что-то не так. Не знаю, что именно, но что-то точно не так, и я не могу избавиться от этого чувства. Ощущение настолько сильное, что у меня начинает чесаться рука от напряжения. На моем правом бицепсе появляется отчетливая красная линия, которая изгибается сама по себе. Черт, у меня что, лишай? Я даже не успеваю в кофейню на работу. Мое нутро кричит мне, что я не могу уехать, что я должен вернуться домой. Так я и делаю, и опустошение в моем сердце, когда я оказываюсь там, разбивает меня вдребезги. Кто бы ни пришел в мой дом, он не потрудился закрыть дверь после того, как взломал замок. Дверь открыта, и легкий осенний ветерок мягко ударяет по косяку. От этой сцены меня пробирает до костей, когда я понимаю, что вандал выбрал не пустой дом. Джекс там, внутри. Один. В виде тыквы. У меня нет с собой никакого оружия, но я сжимаю в кулак связку ключей, зажав их между пальцами. Пока у вломившегося в дом подонка нет оружия, у меня должен быть шанс остановить его до того, как он найдет Джекса и причинит ему вред. Прокравшись через открытую входную дверь, я осматриваю свой дом в поисках злоумышленника, в поисках Джекса. Мое сердце проваливается в бесконечную бездну, когда я возвращаюсь с пустыми руками. Кто бы ни вломился, он забрал Джекса. Мой кухонный стол пуст, и на нем нет тыквенного бойфренда, которого я оставил там меньше часа назад. Он не мог просто так уйти. Порыв ветра из-за двери подхватывает листок бумаги, упавший на пол, и я наклоняюсь, чтобы поднять его. Это визитка. Кто, мать вашу, оставляет свои визитки на месте преступления? Я щурюсь на крошечные золотые буквы на оранжевом фоне, а затем съеживаюсь, когда до меня доходит. Капризный старик мог оставить свою визитку на месте преступления, старик с семейным проклятием и проблемами в поведении. О, Джекс. Что Роберт собирается с тобой сделать? Я могу только молиться, чтобы он не причинил вреда Джексу, но я не могу этого гарантировать. Я имею в виду, он забрал Джекса из теплого и безопасного места. Кто так поступает с собственным внуком? Успокойся, Мейсон. Джекс больше не ребенок. Он… Черт, я, кажется, даже не знаю, сколько ему лет! Без сомнения, он взрослый — нельзя, блядь, быть таким большим, если тебе еще нет восемнадцати, — но я не знаю его настоящего возраста. Из-за этого я чувствую себя мудаком. У нас было не так много времени, чтобы побыть вместе, когда мы оба были людьми, но я должен был спросить, когда у него день рождения. Что ж, Роберт скоро узнает, какую ошибку он совершил. Я собираюсь отправиться на ферму Галлахеров и вернуть своего мужчину, чего бы это ни стоило. Я снова ухожу в такой спешке, что даже не закрываю за собой входную дверь. Я не теряю ни секунды, даже на то, чтобы переодеть футболку-поло с логотипом кофейни. Мне нужно найти Джекса и забрать его к себе домой, где ему самое место. Чем дольше я еду на машине, тем сильнее мое беспокойство. Несмотря на ранний час, на улицах сегодня очень много машин, и мне приходится уворачиваться от детей в костюмах, которые едут на велосипедах в школу, на вечеринки, куда бы они ни собирались, одетые как маленькие демоны и клоуны. Каждый красный сигнал светофора, каждая пробка на дороге, каждая небольшая заминка в моем путешествии вызывают новый приступ беспокойства в моем желудке. Мне понадобится немного валерьянки, когда я верну Джекса. Наконец, спустя, как мне кажется, целую вечность, хотя на самом деле прошло всего минут двадцать, я подъезжаю к обочине перед тыквенной фермой Галлахеров. Я не беспокоюсь о парковке, даже не потрудился заглушить двигатель. Роберту повезло, что я не припарковал машину прямо у его порога. Я пробираюсь сквозь толпу посетителей в поисках идеальной тыквы для праздника, расталкивая локтями ведьм средних лет и уворачиваясь от покемонов размером с пинту, преследуя единственную цель: идеальная тыква, которую я узнаю где угодно, выставлена на грандиозной выставке за спиной Роберта. К моему облегчению, нет никаких свидетельств того, что Роберт вырезал Джекса. Он раскрасил моего мужчину яркой слоеной краской, которая уже начала местами отслаиваться, но нет признаков резки. Криво, наспех нарисованный «Джек-Фонарь» ухмыляется мне с противоположной стороны улицы, и кусочки блесток сверкают в лучах раннего утреннего солнца. Роберт, может, и неплохой продавец тыкв, но художник из него явно дерьмовый. Он испортил идеальную внешность Джекса всем этим клеем и краской, и… Он что, серьезно приклеил гребаные тыквенные листья к тыквенной промежности Джекса? Не могу в это поверить. Роберт определенно сумасшедший. Я должен спасти Джекса от этого сумасшедшего ублюдка. Роберт замечает меня за несколько секунд до того, как я подхожу к Джексу, и разворачивается, чтобы убрать моего парня с витрины. Я перепрыгиваю через прилавок и приземляюсь рядом со стариком, хватая тыкву из его рук. – Отдайте его мне, Роберт! – кричу я, хватая Джекса и перемазываясь при этом мокрой краской и вонючим клеем. – Отвали, дебил! – Он вцепляется в Джекса железной хваткой, и мы начинаем жестокое перетягивание каната на глазах у всех. – Это моя гребаная тыква, и я буду делать с ней, что хочу! Я чуть не рассмеялся, когда он назвал меня дебилом. Пижон, педик, в свое время я выслушал множество оскорблений в свой адрес, но дебил? Никогда. – Он больше, чем просто гребаная тыква, и если вы настолько слепы, что не видите этого, значит, вы его не заслуживаете! – Мое лицо пылает от гнева, когда я пытаюсь вырвать Джекса из рук Роберта. Еще немного … Роберт, однако, играет нечестно, и его колено врезается мне в промежность с такой силой, что останется синяк. Я хватаю ртом воздух, когда мой мир сжимается до сплошной боли. – Хватит, – хриплю я. – Пожалуйста, Роберт. Не делайте ему больно. Старик усмехается и тычет меня локтем в ребра, выбивая еще больше воздуха из моих и без того напряженных легких. – Я не могу причинить ему боль. В любом случае, он больше не человек. Начнем с того, что он был не таким уж хорошим человеком. Теперь вообще ничего не осталось. В толпе раздаются крики и вздохи, поскольку наша драка привлекает все больше внимания. Я могу только представить, как это выглядит со стороны. Его слова разжигают во мне новый огонь. Никто не смеет так говорить о Джексе, дедушка он ему или нет! Я удваиваю усилия, чтобы освободить Джекса, когда Роберт выкидывает очередную пакость, кусая меня за ухо. Придурок. – Он настоящий мужчина, каким вы никогда не станете! – кричу я так громко, как только позволяют мне мои измученные легкие. – И я люблю его! Мои слова эхом отдаются, когда Роберт отпускает меня, и от шока его сморщенный рот превращается в широкую букву «О». Из-за того, что я так сильно тянул назад, инерция отбросила меня от Роберта… И мои руки ослабили хватку на Джексе. Я застыл всего на долю секунды, но это длилось слишком долго. Джекс начинает падать на землю. Время тянется мучительно медленно. Я пытаюсь поймать Джекса, но, кажется, не могу заставить свои руки двигаться как следует. Почему я не могу просто схватить его? Когда его тыквенная фигура приближается к земле, его окутывает яркий свет. Мне приходится прикрыть глаза, чтобы защитить их, и мое сердце проваливается в глубокую пропасть, когда я падаю на колени рядом с кровавой бойней, зрелище которой мне невыносимо. Я потерпел неудачу. Я не спас его от Роберта, не уберег от беды, и теперь он… – Мейсон? Мои глаза распахиваются от знакомого голоса, от глубокого рокота моего имени на языке Джекса. Человеческого языка! Он весь в краске, блестках и клее, но он жив – он не разлетелся на миллион кусочков, когда ударился о землю. Я его не убивал. После того, как в моей ссоре с Робертом были отброшены все личные, профессиональные и общественные приличия, я бросаюсь к Джексу прямо там, где он лежит, и обнимаю его, рыдая как сумасшедший. Краска еще больше пачкает мою футболку и лицо, когда я утыкаюсь в грудь Джекса. Пластик гремит, когда он меняет позу, чтобы обнять меня в ответ, и мне требуется секунда, чтобы понять, что звук исходит от обильных тыквенных листьев, которые Роберт приклеил к его… Ох, как же больно ему потом будет их отклеивать. – Джекс! Джекс, мне так жаль. Я пришел, как только понял, что ты пропал. Мне так жаль. – Я безостановочно бормочу, прижимая его к себе так крепко, что мне кажется, им придется сдирать меня с него, как листья. – Тише, Мейсон, тише. Все в порядке. Ты спас меня, детка. Перестань извиняться. – Но я уронил тебя! Я… Его поцелуй прерывает мои стенания, и это все исправляет в мире. – Ты спас меня, – повторяет он, когда мы отстраняемся, обхватывая мои щеки ладонями. – Ты это понимаешь? Я бы навсегда остался тыквой. Вернее, пока не сгнил. Его взгляда, полного такого обожания, достаточно, чтобы я растаял. Когда он говорит: «Я люблю тебя, Мэйсон», – таким тихим, благоговейным тоном, я удивляюсь, что не таю в буквальном смысле. Остальное неважно. Никто другой не имеет значения. Только мы вдвоем, распростертые на земле и покрытые краской и блестками.