Сладость или гадость

Словами не передать, что я чувствую в своей душе человека-тыквы, в ту минуту, когда слышу громкий и искренний голос Мейсона, произносящий три слова, которые, я знаю, навсегда изменят мою жизнь. Я люблю его. Я никогда не верил в сказки, мифы или легенды о мужчинах, которые превращаются в тыквы, если не найдут настоящую любовь. Я даже не думал, что настоящая любовь предназначена мне. Я смирился со своей судьбой одинокого старого холостяка-гея и в каком-то смысле примирился с ней. Я никогда не верил, что со мной может случиться что-то настолько фантастическое и удивительное. Что такой горячий, милый и идеальный мужчина, как Мейсон, может быть моим. А теперь я целую его так, словно я и в самом деле Золушка, а он – мой гребаный прекрасный принц. Мои внутренности как нельзя лучше напоминают тыквенную кашицу, но глубокий кашель и звуки щелкающих фотоаппаратов выводят меня из оцепенения, и я осознаю с самой острой ясностью, которую, как мне кажется, когда-либо испытывал, что я обнажен, покрыт краской и блестками, и мы на публике. – Черт, – ругаюсь я, прикрывая свои причиндалы, которые, как я понимаю, уже наполовину прикрыты беспорядочно приклеенными искусственными лозами. Мейсон смеется, звук глубокий и раскатистый, и мне приходится очень сильно сосредоточиться на том, чтобы не... получить стояк. – Кыш! Брысь! Здесь не на что смотреть, – говорит бабушка, махая рукой в сторону толпы людей. Я прислоняюсь головой к плечу Мейсона и глубоко вздыхаю. – Я никогда этого не забуду, не так ли? – хнычу я. Мейсон обнимает меня и смеется, зарываясь губами в мои волосы. – Наверное, нет, – говорит он голосом, полным света и любви. Любовь. Дедушка ругается, и не только по-английски. Я плохо говорю по-гэльски, но знаю ругательства. – Давайте, ребята, зайдем в дом. На столе остывает свежий пирог, – говорит бабушка, обнимая нас за плечи и осторожно ведя к дому. – Спасибо, бабушка, – говорю я, и мой голос совсем немного дрожит. Она улыбается мне добрыми, понимающими голубыми глазами. – Не за что, милый. Хотя, если твоему дедушке удастся продать хоть одну тыкву после твоего показа, нам, возможно, придется разработать новый маркетинговый план. Она улыбается, и Мейсон громко смеется. – Ну, я бы точно купил тыкву у горячего обнаженного мужчины, – говорит он. Бабушка смеется. – Это было бы не в первый раз, – говорит она, краснея. Мои глаза расширяются, когда она ведет нас к двери. Прежде чем я успеваю открыть рот, бабушка качает головой. – Ты, иди в душ. Никаких отговорок, – говорит она, почти подталкивая меня к моей спальне. – Но, бабушка, я... – Никаких «но», Джекс. Нам с Мейсоном нужно кое-что обсудить, а тебе нужно привести себя в порядок. Я не могу сдержать вздох, который вырывается у меня, когда я говорю ей: – Хорошо. Хотя я немного нервничаю из-за того, что именно она хочет обсудить с моим парнем. Нет, не парнем... парой. Потому что я точно знаю, что именно признание Мэйсона заставило меня вернуться. Легенда гласит, что, если я не найду свою пару до своего тридцать первого дня рождения, то навсегда превращусь в тыкву. Но я больше не тыква. Потому что Мэйсон любит меня. Потому что он моя пара. Тяжело смотреть, как бабушка уводит его от меня, но я знаю, что мне действительно нужно принять душ и одеться, хотя бы потому, что приклеенные к моему члену искусственные листья, вероятно, опасны для здоровья. К счастью, дедушка использовал обычный клей, скорее всего, из «хижины для украшения тыкв», которая есть у нас для детей, так что его можно стереть, просто протерев мыльной мочалкой, и это будет не так больно, как могло бы быть. Когда я заканчиваю принимать свой маленький душ — боже, как же я скучаю по душу Мейсона, — я оборачиваю полотенце вокруг талии и направляюсь в свою спальню. Все выглядит так, как я и оставил: мое одеяло измято, одежда все еще лежит в плетеной корзине в углу. Я знаю, что отсутствовал не так уж долго, но мне кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как я был здесь. Я направляюсь к своему шкафу. На днях бабушка собрала большую часть моей одежды и отдала Мэйсону, но в ящиках еще осталось кое-что из самого необходимого. Я останавливаюсь на паре черных джинсов и ухмыляюсь, когда вижу оранжевую футболку со смайликом в виде Джека-фонаря. Она кажется мне подходящей во многих отношениях, так что я выбираю именно ее. Я наношу немного средства на волосы, сбрызгиваю себя свежим ароматом одеколона после использования дезодоранта и еще раз оглядываю себя в зеркале. Я ничуть не изменился, по крайней мере, внешне. Никаких признаков того, что я когда-либо был тыквой. Все тот же зеленоглазый мужчина с непослушными волосами, каким я всегда был, но я чувствую себя по-другому. Я чувствую, что, в некотором смысле, наконец-то вижу себя со стороны. Но, возможно, это как-то связано с тем, что я ношу одежду после того, как последние несколько дней жил как нудист. Натягивая кроссовки, я не могу удержаться от смеха над абсурдностью всей ситуации. Но в то же время я, как ни странно, рад этому. Я останавливаюсь прямо перед кухней, прислоняюсь к арке и просто наблюдаю за ними. Моя бабушка и моя пара. Мэйсон мягко улыбается, когда она проводит пальцами по его руке, по красной отметине, которая странно похожа на… Она задирает рукав, показывая ему свою «татуировку», как она всегда ее называла. На самом деле это не татуировка, потому что это не чернила или что-то в этом роде. Это странное родимое пятно, похожее на тыквенную лозу. Мне всегда казалось, что это круто, и я помню, как водил по нему своими маленькими пальчиками, когда они с дедушкой рассказывали мне истории, когда я был совсем маленьким. И вдруг я понимаю, почему метка Мейсона так похожа. Вернее, не просто похожа. Они идентичны. – Вот ты где, – говорит бабушка, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. Мэйсон поворачивается в тот же момент, и в его янтарных глазах отражается свет, льющийся сверху, и они сияют золотым обещанием. Мое сокровище. Она немедленно встает, и я пытаюсь остановить ее, но она поднимает руку. – Даже не думай. Пирог не разрежется сам по себе, – говорит она таким тоном, которым, должно быть, славится каждая бабушка. Я опускаю голову, но протестую. – Бабуль, перестань. – Сегодня твой день рождения, Джекс. Я испекла его специально для тебя. Я краснею, когда украдкой бросаю взгляд на Мейсона, который, как я замечаю, пристально смотрит на меня. Да, я не единственный, кто привык видеть меня без одежды. – У тебя день рождения? – спрашивает Мейсон. Я кладу руку на стол, и он наклоняется ближе, кладя свою ладонь поверх моей. Я не могу сдержать улыбку, расплывающуюся по моему лицу. Я знаю, что, должно быть, выгляжу как влюбленный щенок, но мне все равно. В тот момент, когда его рука ложится на мою, я чувствую тепло во всем теле, как будто тыквенная жижа разливается по моим венам, согревая и поджаривая меня. – Да, – смущенно отвечаю я. – Сегодня нашему малышу исполняется тридцать один год, – говорит бабушка, ставя передо мной тарелку с яблочным пирогом, и мой желудок тут же урчит, словно лев. О, как же я соскучился по бабушкиному яблочному пирогу! Мэйсон сжимает мою руку как раз в тот момент, когда дверь с сеткой захлопывается. Бабушка собирается взять еще одну тарелку, и мы оба поворачиваемся, чтобы увидеть дедушку, стоящего в дверях со своим обычным хмурым видом. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он поднимает руку. – Я не хочу слышать от тебя ни звука, Джекс, – говорит он. Бабушка вздыхает. – Роберт, сегодня день рождения Джекса... – Я знаю, какой сегодня день, Энни, – ворчливо говорит он. Моя бабушка ставит тарелку с пирогом перед Мейсоном, который крепко сжимает мою руку. Я наблюдаю, как она приближается к нему. Как и большинство мужчин в моей семье, дедушка – крупный мужчина, и, хотя он утверждает, что моя бабушка была ростом не меньше ста семидесяти сантиметров, большую часть моей жизни она была ростом под сто шестьдесят. И все же, каким-то образом, она возвышается над моим дедушкой, когда выступает против него. Или, может быть, он просто сжимается, потому что боится ее, хотя я знаю, что он никогда бы в этом не признался. Никто не пойдет против Энни Галлахер. Его зеленые глаза блестят, когда он смотрит на Мейсона, затем на меня, затем на пирог на столе. – Ты испекла пирог, – удрученно произносит он. Она скрещивает руки на груди. – Это его любимое блюдо, знаешь ли. Как и твое. Как и его? С каких это пор дедушка пристрастился к яблочному пирогу? Я никогда не видел, чтобы он его ел. Он ничего не говорит, только поджимает губы и вздыхает. – Ты можешь съесть кусочек, если будешь хорошо себя вести, – ласково говорит она. На мгновение кажется, что нас двоих на этой кухне больше не существует. Дедушка протягивает дрожащую руку, проводя пальцем по бабушкиной татуировке, и она делает шаг вперед. Его ладонь ложится на ее руку, и он смотрит на меня слезящимися глазами. – Хорошо, – спокойно говорит он, и она улыбается. – Присаживайся, – говорит она, отворачиваясь и направляясь за пирогом. Я внимательно наблюдаю, как дедушка садится рядом с Мейсоном. Он ничего не говорит, но, может быть, это и к лучшему. Бабушка ставит перед ним пирог, и я замечаю, как его глаза становятся круглыми, как блюдца. – Что ж, у тебя есть имя, или мне просто называть тебя «Тыквенный вор»? – спрашивает дедушка. Мэйсон усмехается. – Мэйсон. Мэйсон Вэнс. Мейсон отпускает мою руку, и я отправляю в рот кусочек пирога, а бабушка садится рядом со мной. Она кладет руку мне на бедро и слегка сжимает его под столом, где никто не видит. Я ценю ее теплый жест, но, с другой стороны, бабушка всегда была такой. Она всегда была единственным человеком в моей жизни, который просто знал, что мне нужно. – И чем ты занимаешься, кроме того, что крадешь тыквы, которые тебе не принадлежат? – продолжает дедушка. Мейсон пожимает плечами, отрезая вилкой кусок пирога. – Ну, раньше я немного подрабатывал моделью, а теперь, когда я не развлекаю раздраженных старых фермеров, выращивающих тыквы, я работаю в кофейне. – Он изящно откусывает кусочек с таким самообладанием, на какое я и не надеялся, когда ел что-то столь вкусное, как бабушкин пирог. – Кроме того, формально вы сами отдали мне тыкву. Это вы тот вор, что вломился в мой дом и украл его. Дедушка замирает с вилкой в воздухе, а бабушка чертыхается. – Я думала, ты сказал, что он был на крыльце, Роберт, – раздраженно вздыхает она. Дедушка машет рукой и поджимает губы. – А это имеет значение? В конце концов, все получилось, не так ли? Мейсон смеется первым, снимая напряжение. – Полагаю, что так. Бабушка качает головой. – Что мне с тобой делать, Роберт Галлахер? Дедушка откусывает еще кусок пирога. – Со мной ничего не поделаешь, Энни, – говорит он. – Ты останешься со мной. В том, как он произносит эти слова, нет ничего резкого или угрожающего, скорее юмористическое и, так или иначе, располагающее. Бабушка ухмыляется мне. – В этом-то и проблема с парами, Джекс. Не ты выбираешь их. Они выбирают тебя. – Она вздыхает, но это ни в коем случае не означает, что она раздражена или сердита. Мои бабушка и дедушка всегда были смесью сладкого и специй. Бабушка всегда говорила, что это любовь типа «сладость или гадость». Никогда не знаешь, что получишь, но в этом и заключается удовольствие от любви. По крайней мере, для нее, я думаю. Дедушка фыркает и чертыхается, но напряжение, похоже, спало. – П-ф-ф. Яблоко от яблони не далеко падает, не так ли? – фыркает он. Бабушка закатывает глаза. – Даже если ты озлобленный старик, ты все равно остаешься зеницей моего ока, – поддразнивает она его, и я не упускаю из виду искреннюю улыбку на его лице. Дедушка первым доедает свой пирог и сразу же встает. Он смотрит на меня, затем на Мейсона. – А теперь, если позволите, я хочу продать много тыкв. Это самый важный день в году, и эта ферма не будет работать сама по себе, – говорит он, бросая на меня уничтожающий взгляд. Я немедленно встаю. – Я могу помочь, – говорю я, и Мейсон встает. – Я тоже, – говорит он, затем прочищает горло. – Возможно, мне придется искать новую работу, если я не смогу объяснить свою неявку на смену, потому что ездил на тыквенную ферму. Дедушка ругается по-ирландски, качая головой. – Думаю, я смогу пристроить тебя на работу, – ворчит он, и я ничего не могу поделать с тем, что мое лицо загорается от волнения. Дедушка кладет руку Мейсону на спину. На его губах нет улыбки, но глаза улыбаются. – Ладно, хватит валять дурака, Джекс. Мне плевать, что у тебя сегодня день рождения. И не надо всей этой ерунды типа «я слишком стар», понял? Мне нужно, чтобы ты загружал грузовики и… – Конечно, дедушка. Как скажешь. Я наблюдаю, как на его лице появляется довольная ухмылка. – Хорошо, Мэйсон, теперь запомни, что мы продаем не просто тыквы, мы продаем воспоминания. Как думаешь, справишься? – ворчит он, выводя мою пару из дома, и я без вопросов следую за ними. *** Около шести часов на ферме официально закрывают кассы. Каждый год на Хэллоуин мы закрываемся за час до того, как будем раздавать сладости, чтобы бабушка и дедушка могли подготовиться к приему соседских детей. Я небрежно провожаю Мейсона до его машины, украдкой бросая на него взгляды. Сегодня он проделал потрясающую работу с дедушкой, учитывая, что они вдвоем продали все, что у нас оставалось. Я наблюдал за своим парнем из фургона для перевозки сена под палящим солнцем, пока Мейсон собирал тыквы в своей облегающей футболке и джинсах. Да, это было неплохое зрелище, на которое можно было любоваться весь день, не выходя из грузовика. – Эй, у тебя сегодня день рождения. Я подумал, может, мы могли бы что-нибудь перекусить, – предлагает Мейсон, закидывая руку за голову. Его янтарные глаза сверкают, как золотые самородки, а губы кривятся в нервной усмешке. – Я имею в виду, я не уверен, как сложится моя ситуация на работе завтра, но... Я качаю головой, когда мы подходим к его машине, но ни один из нас не делает попытки сесть в нее. – Не беспокойся об этом. Мы можем просто... – Я прочищаю горло, слегка придвигаясь к нему. Я ловлю его настороженный взгляд и кладу руку ему на бедро. Его золотистые глаза светятся сиянием, которое можно описать только как чистое волшебство. Чистая судьба. – Мы можем просто заказать что-нибудь на вынос, посмотреть фильм ужасов и расслабиться. Мейсон прикусывает губу, кивает и кладет руку мне на бедро, его пальцы скользят по петлям на моих джинсах. Я знаю, что вокруг никого нет, но и мы все равно на виду. Нас мог увидеть любой, кто все еще работал на ферме, например, бабушка, дедушка или кто-нибудь из моих многочисленных двоюродных братьев и сестер. Но мне все равно, увидит нас кто-нибудь или нет. Потому что Мейсон – мой. И я ни в коем случае не собираюсь прятать его, как старый костюм на Хэллоуин. – Уверен? Если бы я знал, то мог бы спланировать что-нибудь получше, – говорит он, наклоняясь ко мне. Его губы слегка нависают над моими, и я чувствую его теплое дыхание на своей коже. – И что бы ты сделал? Сносил бы тыкву в шикарный ресторан? Мейсон усмехается. – Может быть. Я протягиваю руку и провожу пальцами по его мягким, шелковистым волосам. Мейсон наклоняется, чтобы прикоснуться ко мне, и произносит: – Я мог бы подарить тебе что-нибудь. Я смотрю на него с полной уверенностью и искренностью, зная, что он действительно дороже золота. – Ты уже это сделал, детка, – говорю я шепотом. – Ты мой подарок. Я нежно целую его, и когда он отстраняется, его улыбка становится величайшим подарком из всех. – Ты только вернулся домой, мне бы не хотелось тебя отрывать, – говорит он, вплетая пальцы в петли моего ремня. Я ухмыляюсь ему. – Мне тридцать один, Мейсон. Я могу не приходить домой после комендантского часа. Клянусь. Мейсон вздыхает, смягчаясь. – Хорошо. Посмотрим кино. Я победно улыбаюсь, когда он открывает для меня пассажирскую дверь. Когда я устраиваюсь на сиденье, а он закрывает дверь, я чувствую себя немного подавленным. Все было совсем по-другому, когда я в последний раз садился в его машину, будучи тыквой. Как только он садится и заводит машину, я не могу сдержать улыбку. – Что? – спрашивает он. – В последний раз, когда я был в этой машине, я чуть с ума не сошел, – говорю я, качая головой. Мейсон только усмехается. – Не ты один. Вся поездка обратно к Мейсону пролетела как мгновение ока, несмотря на то, что мы остановились, чтобы купить конфет для раздачи. Мы все равно добираемся до его квартиры к половине седьмого, как раз когда начинаются все эти шалости. Мы сидим на крыльце и раздаем сладости, ожидая, когда нам принесут китайскую еду на вынос. К счастью, в нашем маленьком городке колядки не занимают много времени, и все заканчивается, когда последний ребенок заходит в дом в половине восьмого, как раз когда приносят нашу еду. Как только мы заканчиваем с едой, Мейсон ставит попкорн в микроволновку, а я тем временем включаю свой любимый фильм на Хэллоуин, чтобы посмотреть его в свой день рождения. Естественно, «Хэллоуин». Пока попкорн готовится, Мейсон подходит и садится рядом со мной, обнимая меня за плечи. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него, ухмыляясь, как идиот. – Что? – спрашивает он. – У меня что-то на лице? Он проводит рукой по своему небритому подбородку, и мое сердце и мой член сжимаются в предвкушении. Боже, он такой чертовски горячий. И он мой. Весь мой. – О, ерунда, – говорю я, затаив дыхание. Мейсон притягивает меня ближе к себе на колени. – Не похоже на ерунду, – поддразнивает он. Я протягиваю руку и провожу пальцами по щетине на его лице и идеально очерченной челюсти. – Просто вспомнил, как мы в последний раз пытались посмотреть фильм. Мы не слишком далеко продвинулись, – говорю я, и мой голос звучит мрачнее, чем мне хотелось бы. – На этот раз мы должны успеть до вступительных титров, – сурово произносит он. Я слышу вступительную музыку «Хэллоуина», громкую и драматичную, несмотря на биение моего сердца. От жара его взгляда у меня внутри становится тепло, как у расплавленной тыквы, а мой член отзывается желанием, которое ощущается между нами. – Хорошо, – говорю я, прочищая горло, забираюсь к нему на колени и устраиваюсь верхом на его бедрах. Взгляд Мейсона темнеет, он облизывает губы и качает головой. – Джекс... – мурлычет он. – Сегодня мой день рождения, – говорю я с улыбкой, прижимаясь губами к его шее, покусывая и посасывая его кожу, как будто это мой любимый десерт. Мейсон стонет, откидывая голову на диванную подушку, и его твердый член пульсирует напротив моего. Наши обтянутые джинсами члены жаждут вырваться из своей джинсовой тюрьмы. – Ты же говорил, что хочешь мне что-то подарить, – поддразниваю я, просовывая руку между нами и расстегивая пуговицы на его джинсах, чтобы просунуть пальцы под его боксеры. Его член теплый, напряженный, и одно прикосновение моего большого пальца к его кончику размазывает свежую преякуляцию, которая уже начала скапливаться на головке. – И я подарил, разве нет? – говорит он, и его голос звучит соблазнительно и волнующе. Позади меня, в телевизоре, кто-то кричит. Мейсон легко высвобождается из штанов, несмотря на то, что находится подо мной, и мне не стыдно признаться, что он снимает с меня брюки и нижнее белье в рекордно короткие сроки. Я наклоняюсь и целую его, а он тянет меня за футболку. Напряжение нарастает, пока мы целуемся и раздеваемся, прижимаясь друг к другу, как два возбужденных подростка, которые остались одни дома в ночь Хэллоуина. Руки Мейсона скользят вверх и вниз по моим бедрам, пока он целует меня везде, куда может дотянуться. Мой рот, челюсть, шею, плечо. Я трусь о его член, а потом он, блядь, переворачивает меня, словно я какой-то блинчик. Удивленный стон вырывается у меня, когда я извиваюсь под ним, подушки сдвигаются, принимая мое тело. Я украдкой бросаю взгляд на телевизор, чтобы увидеть Майкла Майерса, но рука Мейсона на моем подбородке возвращает меня к реальности. Я смотрю в его огненные, сияющие глаза, оценивая зрелище. – Сладость или гадость, детка. Скажи мне, чего ты хочешь, и, возможно, я дам тебе это. Я ухмыляюсь, когда он прижимается ко мне, его член оказывается у моего входа ровно настолько, что я чувствую, как его преякулят растекается моей дырочке, дразня меня. Нельзя отрицать, что я получаю именно то, что хочу, и он это знает. Мы оба хотим. Я закидываю руку за голову, а он смотрит на меня сверху вниз с выражением, от которого, думаю, я никогда не устану. – Что, если я хочу и то, и другое? – спрашиваю я, прижимаясь своим истекающим членом к его твердому, как камень, прессу. Наверное, мне следовало бы смутиться из-за того, что я снова влажнее муссона, но когда я смотрю в голодные глаза Мейсона, ощущая, как его член пульсирует напротив моей дырочки, я забываю о смущении. Мейсон тяжело дышит, его золотистый взгляд пылает огнем. Воздух наполняется ароматом тыквенных специй, и он облизывает губы. Мелодия достигает пика, когда я просовываю ногу между его ног. Диван скрипит от наших движений. – Что, если я хочу и сладости и специй? Мейсон хватает мой член, обмакивая руку в моем тыквенном соке, прежде чем засунуть один палец в рот, постанывая при этом. Я прижимаю к себе остальную часть его ладони и сглатываю, когда он вынимает палец изо рта, вместо этого сосредотачиваясь на том, чтобы ввести в меня один палец, отчего я почти взлетаю с дивана. – Уверен, что хочешь и то и другое? – мурлычет он. Он целует меня, когда его язык проникает в мой рот. Я чувствую свою сладость на его языке и стону в ответ. Я энергично киваю. – Да, – отвечаю я, когда он вводит в меня еще один палец. Я извиваюсь напротив него, мой член оставляет влажные следы на его животе, когда он вводит в меня третий палец, заставляя меня видеть звезды. Затем он резко вынимает их все сразу, заставляя меня содрогаться, пока я не кончаю, быстро и сильно. Я вскрикиваю, прижимаясь к нему своим пульсирующим членом и размазывая сперму по уже влажным дорожкам, которые я оставил на его животе. Мейсон легко проникает в мою дырочку своим членом, его толчки резкие и глубокие, а я продолжаю кончать, как гребаный гейзер. – С днем рождения, тыковка, – шепчет он, прежде чем снова завладеть моим ртом. Несмотря на грубые толчки и сверхчувствительность моего члена, его поцелуй на удивление нежный, и я растворяюсь в нем. В нем. Моей паре. – Я люблю тебя, – легко произношу я, глядя на него снизу вверх. Он ухмыляется и замирает, его тепло буквально наполняет меня изнутри. Я чувствую, как его сперма вытекает из меня, когда он улыбается. – Знаю, – самодовольно произносит он, прежде чем поцеловать меня еще раз. Где-то на экране кто-то кричит и получает увечья. – Я тоже тебя люблю, – шепчет он, целуя меня еще раз. И когда я растворяюсь в поцелуе моего любимого, а он все еще глубоко внутри меня, то мне кажется, что это только начало.