Королевская цена.

Каменные своды тронного зала короля Олега были так высоки, что терялись в полумраке, где притаились резные горгульи и поблескивали позолотой гербы давно покоренных земель. Сквозь витражные окна, изображающие сцены жестоких битв и благочестивых мученичеств, лился холодный свет, разбиваясь на цветные блики на отполированном до зеркального блеска полу из черного мрамора. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим воском, дымом дорогих благовоний и подспудным, вечным страхом. Богдан стоял посреди этой подавляющей величественности, чувствуя себя песчинкой, затерянной в желудке каменного исполина. Он вспоминал свой родной замок. Не такой огромный, не такой богатый, но полный света и смеха. Там солнечные лучи ложились на вытертые ковры, пахло хлебом и яблоками из сада, а голоса слуг не эхом разносились под сводами, а жили в каждой комнатке. Он тосковал по тому времени, когда понятие «честь» не измерялось размерами кошелька, а слово отца было крепче стальной брони. Теперь от той чести не осталось и следа, растоптанной долгами и отчаянием. Его родители, граф и графиня Вишневские, стояли на коленях в нескольких шагах от подножия трона, униженно склонив головы. Платье матери, когда-то дорогое, теперь безнадежно вышло из моды и потерлось на локтях. Отец, некогда статный воин, съежился, и его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Богдану было больно на них смотреть. Больно и стыдно. А на троне, отлитом из темного дуба и инкрустированного черным нефритом, сидел он. Король Олег. Не старый, не седой тиран из сказок, а молодой, с лицом резким и неумолимым, как скала. Темные волосы, собранные у затылка, холодные серые глаза, которые, казалось, видели насквозь каждую ложь, каждую слабость. Он не шевелился, лишь пальцы его правой руки лениво перебирали тяжелую цепь Ордена Дракона, лежавшую на его коленях. Он слушал лепет отца Богдана о неурожае, набегах разбойников, старых долгах… Слушал с таким видом, будто наблюдал за ползанием муравьев. — …И потому, ваше величество, мы умоляем о отсрочке, — голос отца оборвался, переходя в шепот. — Хоть на год. Мы вернем всё. Клянемся! Олег медленно перевел взгляд с отца на Богдана. Тот почувствовал этот взгляд, как физическое прикосновение — холодное и оценивающее. Богдан выпрямил спину, сжал кулаки, спрятанные в складках своего скромного камзола. Он не опустил глаз. В его светлых, по-детски открытых глазах горел огонь презрения — к этой ситуации, к своему страху, к королю, покупающему преданность золотом. Король усмехнулся. Звук был тихий, но он прозвучал громче любого крика в гробовой тишине зала. —Отсрочка? — голос Олега был низким, глуховатым, без единой нотки интереса. — Вы просите у меня еще год на то, чтобы ваша нищета стала еще глубже? Щедрость — не синоним глупости, граф. Мать тихо вскликнула, заламывая руки. Отец будто стал еще меньше. —Ваше величество, мы отдадим последнее… — начал он. —У вас нет «последнего», — отрезал Олег. — У вас есть только долги. Которые я могу простить. В зале повисла напряженная пауза. Богдан почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. В словах короля таилась ловушка. — Но ничто не дается просто так, — продолжал Олег, его глаза вновь приковались к Богдану. — Взамен я хочу кое-что. Нечто… ценное. Несмотря на ваше плачевное состояние. Олег медленно поднялся с трона. Он был высоким, на полголовы выше Богдана, широкоплечим. Его движения были плавными и полными скрытой силы, как у крупного хищника. Он сошел с возвышения и направился к ним. Шаг его был бесшумным по мягким коврам, устилавшим каменный пол. Родители Богдана замерли, не смея поднять глаз. Богдан не отводил взгляда. Он видел каждую деталь: шрам над бровью короля, жесткую линию губ, холодную сталь в глазах. Олег остановился прямо перед ним, совсем близко, нарушая все нормы приличия. От него пахло холодным металлом, кожей и чем-то терпким, пряным — импортным вином. — Вот оно, — тихо произнес Олег, и его пальцы в тонкой кожаной перчатке коснулись подбородка Богдана. Прикосновение было легким, но невероятно властным. Богдан вздрогнул, как от удара током. Вся его натура восстала против этой фамильярности, этого унижения. —Не трогайте меня, — выдохнул он, отшатнувшись. Его голос прозвучал громче, чем он хотел, выдав весь его испуг. Грубость по отношению к королю могла стоить жизни. Но Олег не разгневался. Напротив, на его губах играла та же усмешка. Он словно ждал этого. Ждал искры. —Буйный, — заметил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на любопытство. — Рубин нуждается в огранке, иначе так и останется простым камнем. Олег повернулся к родителям, которые с ужасом наблюдали за этой сценой. —Долг прощен. Все долги. С этого дня ваш сын принадлежит мне. Считайте, что вы расплатились сполна. Слова повисли в воздухе, и наступила секунда ошеломляющей тишины. Богдан не поверил своим ушам. Он смотрел на родителей, ожидая взрыва, протеста, хоть капли возмущения. Но он увидел нечто иное. На лице отца сначала промелькнуло недоумение, затем — стремительное, постыдное облегчение. Мать подняла на Олега заплаканные глаза, и в них не было ужаса за сына. Только надежда. Жадная, животная надежда на избавление. — Ваше величество… вы… вы действительно… — залепетал отец. —Я сказал, — холодно парировал Олег, не глядя на него. — Можете идти. И они пошли. Поднялись с колен, не сказав Богдану ни слова, не бросив на него последнего взгляда. Графиня чуть не бежала к огромным дубовым дверям, граф шел следом, сутулясь, но уже не от стыда, а от тяжести свалившейся с плеч ноши. Двери за ними закрылись с глухим, окончательным стуком. Богдан остался стоять один. Один в центре огромного, холодного зала, перед бездушным королем. Звон в ушах заглушал все звуки. Он видел, как удаляются спины родителей, и чувствовал, как рушится его мир. В одно мгновение он потерял всё: семью, дом, честь, будущее. Его продали. Как вещь. Как раба. Пальцы Олега вновь коснулись его подбородка, заставляя вздрогнуть. На этот раз хватка была тверже, не позволяющей отступить. Богдан поднял глаза, полные отчаяния, гнева и предательски навернувшихся слез. Олег смотрел на него сверху вниз. И в этом взгляде не было ни злобы, ни ненависти. Было холодное, заинтересованное любопытство, с каким смотрят на новую, диковинную игрушку. — Рубин, — повторил король, и его губы тронула тень улыбки. — Добро пожаловать в свою новую оправу, мой мальчик. Надеюсь, ты окажешься прочнее, чем твои родители. Его мир не просто рухнул. Его мир украли, а на его месте поставили этого человека, чье прикосновение жгло кожу, а взгляд проникал прямо в душу. И Богдан понял, что это только начало. Начало конца. Или чего-то совершенно нового, страшного и незнакомого.