Королевская цена.

Стража пришла за ним, как и обещал Олег. Двое безмолвных мужчин в доспехах. Они не были грубы, но их молчаливая непоколебимость не оставляла пространства для дискуссий. Богдана провели по длинным, погруженным в вечерние тени коридорам в самую сердцевину замка — в личные покои короля. Дверь была массивной, из темного дерева. Один из стражников постучал, и из-за нее донесся спокойный голос: «Войдите». Комната Олега была полной противоположностью той клетушки, где томился Богдан. Здесь всё дышало мощью и подавляющей роскошью. Огромный камин, в котором плясали языки плава, отбрасывая на стены гигантские, трепещущие тени. Ковры, поглощавшие любой звук. Стены, затянутые темно-бардовым шелком. И в центре — гигантская кровать с балдахином из черного бархата, похожая на ложе древнего повелителя. Олег стоял спиной к камину, облаченный в просторную белую рубашку из тонкого льна и мягкие темные брюки. В руке он держал почти полный бокал вина. От него пахло дымом и дорогим алкоголем, но взгляд был абсолютно ясным, острым, как отточенный кинжал. Он наблюдал, как Богдан замирает на пороге. — Ждал, — произнес Олег, отхлебнув вина. Его голос был тихим, но заполнил всю комнату. — Оставьте нас. Стражи молча скрылись, притворив дверь. Богдан остался один с ним. В горле пересохло. Каждый инстинкт кричал бежать. — Подойди, — скомандовал Олег, не повышая тона. Богдан не двинулся с места. Он впился взглядом в узор ковра у своих ног, сжав кулаки. Его протест был безмолвным, но очевидным. Олег не стал повторять. Он медленно подошел к нему сам. Остановился так близко, что Богдан чувствовал исходящее от него тепло. —Я сказал: подойди. Или тебе нужно, чтобы я тебя тащил? Богдан сделал шаг. Потом еще один. Они оказались в центре комнаты. — Разденься, — следующая команда прозвучала так же просто, как просьба передать соль. У Богдана перехватило дыхание. Он поднял на Олега глаза, полные ненависти и ужаса. Тот смотрел на него с холодным, изучающим интересом. —Нет, — выдохнул Богдан. Это был шепот, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел. На губах Олега тронулась тень улыбки. Ему нравилось это «нет». Нравилась искра сопротивления. —Ты уже сделал это, — возразил он мягко. — Просто еще не понял. Разденься. Сам. Его терпение было тонким, как лезвие. Богдан понял, что это не просьба. Это последнее предупреждение перед тем, как Олег сделает это сам, и это будет в тысячу раз унизительнее. Дрожащими пальцами он принялся расстегивать пряжки своего камзола. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Он чувствовал на себе взгляд Олега, тяжелый, скользящий по его обнажающейся коже. Камзол упал на пол. Потом — рубаха. Он стоял по пояс голый, охваченный дрожью, стараясь прикрыть руками хотя бы часть себя. — Всё, — потребовал Олег. Когда Богдан остался полностью обнаженным, Олег жестом указал на кровать. —Садись. Ко мне на колени. Это было хуже, чем просто лечь. Это была поза ребенка, игрушки. Богдан замер. Но Олег уже терял терпение. Он взял его за руку, сильной, властной хваткой, и посадил к себе на колени. Богдан попытался отстраниться, выгнуться, но рука Олега сомкнулась на его бедре, прижимая его так крепко, что кости заныли. Он был пойман. — Тише, мой вредный рубин, — прошептал Олег у него в ухе. Его губы коснулись мочки, а затем переместились на шею. Губы были обжигающе горячими, а зубы — острыми. Богдан вздрогнул, когда Олег укусил его за основание шеи, оставляя болезненную, жгучую метку. Он сжал зубы, чтобы не вскрикнуть. Он видел, как загорелись глаза Олега в тронном зале, когда он проявил эмоцию. Он не доставит ему этого удовольствия. — Какой ты упрямый, — продолжал Олег, его рука скользнула вверх по бедру, сжимая плоть так, что должны были остаться синяки. — Твое тело дрожит, а ты молчишь. Нравится быть послушным? Чувствуешь, как твоя гордость тает у меня в руках? Олег продолжал свои ласки, перемежая их укусами и болезненными сжатиями. Он оставлял на коже Богдана следы — багровые пятна засосов, красные полосы от щетины, будущие синяки от своих пальцев. Он комментировал все, шепча на ухо грязные, унизительные слова, от которых кровь стыла в жилах. Он наслаждался каждой судорожной дрожью, которая пробегала по телу Богдана после его речей. Это была не страсть, а ритуал клеймления. Затем рука Олега скользнула между его ягодиц. Богдан инстинктивно сжался, пытаясь вырваться. —Расслабься, — приказал Олег, его пальцы были настойчивыми и грубыми. — Ты такой узкий… Дай же мне почувствовать себя хозяином. Богдан застонал от непривычного, болезненного ощущения проникновения. Он попытался встать, отползти, но Олег легко, почти небрежно, швырнул его на спину на мягкую поверхность кровати и навис над ним, зажав его бедра своими коленями. — Куда ты собрался? — Олег усмехнулся, его глаза блестели в полумраке. — Тебе уже никуда не деться. Позволь мне владеть тобой. Ты ведь чувствуешь, как твое тело просит этого? Оно такое мягкое, такое податливое для меня. Богдан затряс головой, хныча сквозь стиснутые зубы. Боль от пальцев смешивалась с унижением. Олег наклонился ниже, его губы снова нашли шею Богдана, кусая и сося, оставляя новые метки. — Будь хорошим мальчиком, посмотри на меня, — потребовал Олег, его голос стал властным и густым. Богдан зажмурился, но Олег грубо взял его за подбородок. —Я сказал, смотри. И Богдан посмотрел. Увидел в этих серых глазах нечеловеческую концентрацию, удовольствие от абсолютной власти. Его всего перехватило от этого взгляда. И тогда Олег вошел в него. Резко, без предупреждения. Разрывающая боль заставила Богдана коротко вскрикнуть. Он сжался, его ногти впились в спину Олега, пытаясь оттолкнуть его. — Тише, тише, — Олег смеялся, низким, грудным смехом, его движения были медленными, почти болезненно-размеренными. — Тебе нравится. Почувствуй, как ты принимаешь меня. Глубже. Богдан пытался отползти, но Олег держал его мертвой хваткой. И тогда его охватил новый, страшный ужас. Сквозь боль начало пробиваться что-то еще. Предательское тепло, странное удовольствие от полноты, от ритма, который навязывало ему тело Олега. Ему стало противно от самого себя, от этого желания, которое вопило внутри, требуя большего, более глубокого проникновения. Он усердно молчал, кусая губу до крови, лишь бы не издать ни звука, который бы выдал его слабость. Олег, казалось, читал его мысли. Его движения стали еще более точными, нацеленными на то, чтобы выбить из него эту подавленную реакцию. —Вот так… вот так, мой мальчик. Принимай. Ты мой. Весь. Когда все кончилось, Олег тяжело обмяк на нем. Потом откатился на бок. Богдан лежал, не двигаясь, глядя в бархатный полог. Все тело горело и ныло. Он чувствовал на себе липкие следы, жгучую боль между ног и сокрушительный стыд. Олег обнял его за талию, притянул к себе спиной к своей груди. Его объятия были железными, неласковыми. Он держал его, как ребенок держит новую, особенно дорогую игрушку, боясь ее отпустить. Скоро его дыхание стало ровным и глубоким. Но Богдан не спал. Он лежал, запертый в этих объятиях, и чувствовал, как по его коже ползут мурашки. Ему удалось, двигаясь с чудовищной осторожностью, высвободиться из-под тяжелой руки Олега. Он дополз до края кровати и встал на шаткие ноги. В полумраке комнаты он увидел свое отражение в огромном зеркале в резной раме. То, что он увидел, заставило его кровь похолодеть. Все его тело было усеяно темными пятнами. Багровый засос на шее, еще один на ключице, красные следы зубов на плече, уже наливающиеся синевой отпечатки пальцев на бедрах. Он был изувечен. Помечен. Как скот. Это были не следы страсти, а клеймо собственности. Символы того, что он больше не принадлежит себе. В глазах отражался ужас. И глубокая, всепоглощающая ненависть. К Олегу. И к самому себе за это бессилие. — Возвращайся, — из темноты прозвучал сонный, но властный голос. Олег не спал. Или проснулся. Он следил за ним. — Твое место здесь. Богдан медленно, как автомат, повернулся и побрел обратно к кровати. Он лег на прежнее место. Рука Олега вновь легла на него, тяжелая и неумолимая. На этот раз сон не шел. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как каждое пятно на его коже жгло его огнем стыда. Его мир свелся к этой боли, к этому запаху чужого тела и к тихой, холодной ярости, которая была единственным, что согревало его изнутри.