Если я уйду — ты найдёшь меня?

      Энид бежала вперёд, сфокусированная на цели — добраться как можно быстрее, — и лишь периферией отмечала, как менялся пейзаж вокруг. Онтарио и Квебек с их бесконечными лесами, озёрами и реками остались позади как одно сплошное движение. Бег стал иным — это был уже не крадущийся, стелющийся шаг между деревьями, приглушённый опавшей листвой или хвоей. Теперь под лапами похрустывала сухая трава, а движения превратились в стремительный спринт через ночную прерию Манитобы в поисках хоть какого-нибудь укрытия.       Задолго до роковой ночи с Айзеком Энид, лёжа в кровати, составляла список мест, где может скрыться оборотень, потерявший человеческий облик. Слова мисс Капри её напугали, но тем не менее казались чем-то отдалённым и нереальным, как и сам план побега. Тогда в её памяти всплыл рекламный буклет заповедника «Принс-Альберт»: в детстве их семья планировала большое путешествие. Огромное пространство, покрытое лесами, болотами, озёрами, — идеально!       Однако в действительности сама цель и путь к ней оказались не столь гладкими. Главной проблемой стала охота. Олени-вапити и карибу на открытых пространствах прерий надолго не задерживались — здесь они были более уязвимы, а лес по-прежнему оставался удобным убежищем. А луговые собачки, несмотря на многочисленность, прятались в своих городках. И неожиданно образовавшаяся яма (и не одна) стала бы для охотников сигналом ещё более явным, чем нападение на ферму.       Голод стал постоянным, тяжёлым камнем, давящим на желудок, а редкая и мелкая добыча не приносила чувства насыщения. Энид больше не сопротивлялась зверю в охоте — её человеческая часть сознания боролась с наваждениями. Она цеплялась за обрывки воспоминаний, как утопающий за соломинку. Пыталась вспомнить вкус горячего супа, тепло камина, мелодию давно забытой песни. Но эти образы были призрачными и хрупкими. Им на смену приходили другие — искажённые, пугающие. В шелесте травы ей слышались шёпоты, призывающие сдаться; в далёком крике ночной птицы — чей-то зов по имени. Особенно тяжело приходилось в предрассветные часы, когда мир замирал в холодных, сизых сумерках. В этом полумраке ей то и дело чудился знакомый ритм шагов, который она так отчаянно искала когда-то, то — отзвук знакомого голоса, обрывок смеха, уносимый ветром. Она жмурилась, впиваясь когтями в землю, пытаясь физической болью вернуть себе реальность, отогнать морок, что подтачивал её волю.       А ещё она попала в первую метель. Она не была непроглядной стеной ветра и снега, но колючий ветер с редкими хлопьями мокрого снега цеплялся за шерсть, залеплял глаза и выстужал до костей. Энид спряталась в первом же попавшемся кустарнике, который давал больше психологической защиты, нежели действительно укрывал от снега и ветра. Из-за этого ей пришлось провести на одном месте почти два дня. Свернувшись в клубок, спрятав морду и подогнув лапы, чтобы было теплее, она не могла охотиться.       Разум, и без того истощённый бегом и голодом, оказался заперт в ловушке наваждений. Энид то и дело вздрагивала всем телом, когда в завывании ветра ей казалось, что она слышит чей-то голос или звук шагов.       И лишь когда остался только ветер, до Энид донесся запах оленей, от которого в желудке невероятно заклокотало. Голод погнал её в сторону добычи, и Синклер, обычно осторожная, не разбирая дороги, неслась туда, где ветер обещал найти добычу — горячую и трепещущую, которая бы заткнула и зверя, и голод, и призраков в голове.

***

      Сообщение от Агнес разогнало дрему Уэнсдей, которая ради отдыха перебралась на заднее сидение. Сон был тяжелым и прерывистым, как будто бы она сама мчалась по шоссе за Энид, а не их монструозный внедорожник. Девушка потянулась, расправляя затекшие на жестком сидении мышцы.       Фестер же, довольный, что дорвался до машины, способной одним своим видом напугать весь встречный транспорт, что-то насвистывал себе под нос — одновременно классическое, мрачное и пошлое. А Вещь, устроившись на переднем пассажирском сидении, в такт дирижировал ему пальцами. Они гнали без передышек, только короткие остановки на заправках, где на них глазели удивленные операторы. И чем ближе было к границе с Манитобой, тем больше удивления читалось в глазах случайных свидетелей.       Девушка разблокировала телефон и, немного прищурившись от яркого света экрана, прочитала пересланное сообщение о нападении на скот большого хищника близ Присвилла в Саскачеване — и у нее неприятно сжалось в груди. Оттуда Энид могла спокойно свернуть прямо на север и затеряться в лесах. И это нехарактерное изменение в паттерне поведения — нападение на скот. Разумеется, это могла быть стая волков или сбежавшая чупакабра, но интуиция, обостренная стрессом и переживаниями, упрямо твердила: это Энид.       Фестер, почуяв, что настроение племянницы упало куда-то в район Марианской впадины, прервал свой бравурный марш и спросил:       — В чем дело, тучка?       — Энид. Она может повернуть в любой момент на север. А мы отстаем от нее часов на десять-пятнадцать.       — Я, конечно, не знаток поведения альфа-оборотня, но, вообще, когда такой малый напуган, он держится заданной цели как привязанный. Пока он не достигнет места, которое сам определил как безопасное, — ничто не свернет его с пути. Так что бежит твоя Энид сейчас на голом инстинкте.       Уэнсдей никак не прокомментировала неожиданные познания в поведении альфа-оборотня от человека, который большую часть жизни успешно бегал по психиатрическим лечебницам и тюрьмам.       — Мы так и не нашли причину, почему именно «Принс Альберт», — уронила она в пустоту. — Она там была? Или собиралась туда? Ни одной зацепки…       Уэнсдей устало уронила голову на сцепленные на коленях руки. Единственное, что у нее было, — окрепшая после слов Фестера уверенность, что до границ национального парка Энид никуда не свернет и оставит еще следов.